Сэм Кин. Интервью с Кастанедой, 1976

 
 
---------------------------------------------------------------
 Seeing Castaneda (1976), reprinted from Psychology Today, 1972
 Перевод: Дмитрий Манаев, 1999, E-mail: level@aport.ru
---------------------------------------------------------------
 
 
 
 
     Сэм Кин: Следя за доном Хуаном на  протяжении  Ваших  трех
книг,  время от времени я подозревал,   что  он  был  творением
Карлоса Кастанеды.  Он слишком хорош,  чтобы быть  настоящим  -
мудрый  старый  индеец,    чье  знание  человеческой    природы
превосходит знание почти любого человека.
 
     Карлос Кастанеда: Идея  о  том,    что  я  придумал  такую
личность, как дон Хуан,  невероятна.  Он вряд ли является таким
типом персонажа,  к изобретению которого могла бы привести  моя
европейская интеллектуальная традиция.   Истина  гораздо  более
странная.  Я даже не был подготовлен к тому,  чтобы  делать  те
изменения в моей жизни, в которые меня вовлекло общение с доном
Хуаном.
 
     Кин: Как и  где  Вы  встретили  дона  Хуана  и  стали  его
учеником?
 
     Кастанеда: Я заканчивал учебу в Университете Лос-Анджелеса
и планировал поступать в аспирантуру по антропологии.    Я  был
заинтересован в том,  чтобы стать профессором  и  думал,    что
подходящим началом могла бы стать публикация короткой работы по
медицинским  растениям.    Я  не  заботился  о  поисках  такого
странного человека как дон Хуан.  Я был на автобусной станции в
Аризоне с одним другом по  университету.    Он  указал  мне  на
какого-то старого индейца и сказал,  что тот знает о  пейоте  и
медицинских растениях. Я напустил важный вид, представился дону
Хуану и сказал: "Мне известно,  что Вы  знаете  массу  всего  о
пейоте.  Я один из  экспертов  по  пейоту    к  тому  времени
прочитал "Культ пейота" Уэстона ла Бэрра) и  для  Вас  было  бы
полезно какое-то время поговорить со мной за ланчем".  Ну,   он
просто взглянул на  меня  и  моя  бравада  растаяла.    Я  стал
абсолютно косноязычным и немым.  Обычно я был очень агрессивным
и многословным,  и оказаться утихомиренным  от  одного  взгляда
было очень необычным.   После  этого  я  стал  посещать  его  и
примерно через год он сказал мне, что решил передать мне знание
о магии, которому он научился у своего учителя.
 
     Кин:  То  есть,  дон  Хуан - не  изолированный    феномен.
Существует ли  какое-то  общество  магов,    которое  разделяет
секретное знание?
 
     Кастанеда: Конечно.  Я знаю трех магов и семь  учеников  и
существует еще больше.  Если  Вы  прочтете  историю  испанского
завоевания Мексики,  Вы узнаете,  что католические  инквизиторы
пытались ликвидировать магию,  потому что они рассматривали  ее
как работу дьявола.  Так было повсюду многие сотни лет.  Многие
техники, которым меня учил дон Хуан, очень старые.
 
     Кин: Некоторые  из  техник,    которыми  пользуются  маги,
находятся в широком применении  в  других  оккультных  группах.
Люди часто используют сновидения,  чтобы искать потерянные вещи
и они отправляются во внетелесные путешествия во сне.  Но когда
Вы рассказывали о том,  как дон Хуан  и  его  друг  дон  Хенаро
заставили ваш автомобиль раствориться среди бела дня,    я  мог
только почесать в затылке.   Я  знаю,    что  гипнотизер  может
создавать иллюзию  присутствия  или  отсутствия  объекта.    Вы
думаете, что Вас гипнотизировали?
 
     Кастанеда: Возможно,  что-то вроде этого.   Но  мы  должны
начать с понимания, как говорит дон Хуан, что в мире существует
гораздо больше,  чем мы признаем.  Наши обычные ожидания насчет
реальности создаются социальным договором.    Нас  обучают  как
видеть и как понимать мир.  Трюк социализации - убедить  нас  в
том,  что описания,  с которыми  мы  соглашаемся,    определяют
границы реального мира.  То,  что мы называем реальностью - это
только один  из  способов  видения  мира,    способ,    который
поддерживается социальным договором.
 
     Кин: Тогда маг, как гипнотизер, создает альтернативный мир
построением различных  ожиданий  и  манипулированием  намеками,
чтобы создать социальный договор.
 
     Кастанеда: Именно.  Я пришел к пониманию магии в  терминах
идеи Талкотта Парсонса о  глоссах.    Глосс  -  это  совместная
система восприятия и языка.  Например,  эта комната -  один  из
глоссов. Мы насобирали вместе наборы изолированных восприятий -
пол, потолок, окно,  светильники,  ковры и т.п.,  чтобы создать
общность.  Но мы должны были быть обучены складывать мир вместе
таким способом.  Ребенок разведывает мир  с  малым  количеством
предвзятых мнений,  пока его не учат видеть вещи тем  способом,
который отвечает тем описаниям,  с которыми каждый соглашается.
Мир является соглашением.  Система глоссинга кажется похожей на
нечто вроде хождения.  Мы должны учиться ходить,    но  раз  мы
учимся,  мы подвергаемся синтаксису языка и режиму  восприятия,
который в нем содержится.
 
     Кин: То есть магия, как и искусство, обучает новой системе
глоссинга.  Когда,  например,  ван Гог порвал с  художественной
традицией и нарисовал "Звездную ночь",  он в результате сказал:
вот новый способ взгляда на вещи.  Звезды живы  и  вращаются  в
своем энергетическом поле.
 
     Кастанеда: Отчасти.  Но есть различие.    Художник  обычно
просто переделывает старые глоссы,  которые  подходят  для  его
членства.  Членство состоит в том,  чтобы быть экспертом по тем
смысловым намекам, которые содержатся в культуре. Например, мое
первоначальное членство,  как  весьма  образованного  западного
человека, было в европейском интеллектуальном мире.  Невозможно
выйти из одного членства,  не будучи введенным в другое.  Можно
только переделывать глоссы.
 
     Кин: Дон Хуан ресоциализировал или  десоциализировал  Вас?
Обучал ли он Вас  новой  системе  значений  или  только  методу
срывания старой системы,  так что Вы могли бы  видеть  мир  как
восхищенное дитя?
 
     Кастанеда: Дон Хуан и я не согласны с этим. Я говорю,  что
он реглоссировал меня;  он говорит,  что он деглоссировал меня.
Обучая меня магии, он давал мне новый набор глоссов, новый язык
и новый способ видения мира.   Однажды  я  почитал  дону  Хуану
немного из линвистической философии Людвига Виттгенштейна и  он
рассмеялся и сказал: "Твой Виттгенштейн  слишком  туго  затянул
аркан вокруг своей шеи, так что не может никуда идти".
 
     Кин: Виттгенштейн - один из немногих философов, кто мог бы
понять дона Хуана.  Его замечание,  что  есть  много  различных
языковых игр - наука, политика,  поэзия,  религия,  метафизика,
каждая со своим собственным синтаксисом и правилами - могло  бы
позволить  ему  понимать  магию  как  альтернативную    систему
восприятия и значения.
 
     Кастанеда: Но дон Хуан считает,  что то,  что он  называет
видением,  является постижением без всякой интерпретации;   это
чистое,  желающее  познавать,    восприятие.    Магия  является
средством для этого. Чтобы разрушить уверенность, что мир - это
способ,  которому вас всегда учили,  вы должны научиться новому
описанию мира - магии -  и  затем  удерживать  старый  и  новый
вместе.  Тогда вы увидите,  что ни одно  описание  не  является
конечным. В этот момент вы проскальзываете между описаниями; вы
останавливаете мир и видите.  Вы  оставлены  наедине  с  чудом;
настоящим чудом видения мира без интерпретации.
 
     Кин: Как Вы думаете,  возможно  ли  выбраться  за  пределы
интерпретации при помощи психоделических средств?
 
     Кастанеда: Я так не думаю.  И в этом моя  ссора  с  такими
людьми,  как Тимоти Лири.  Я думаю,  что  он  импровизировал  в
пределах европейского  членства  и  просто  переделывал  старые
глоссы.  Я никогда не принимал ЛСД,  но я понял из техник  дона
Хуана, что психотропики используются, чтобы останавливать поток
ординарных интерпретаций, расширять противоречия внутри глоссов
и расшатывать  убежденность.    Но  одни  только  наркотики  не
позволят вам остановить мир.  Чтобы сделать  это,    вам  нужно
альтернативное описание мира.  Вот почему дон Хуан  должен  был
обучать меня магии.
 
     Кин: Есть обычная реальность,  которая,  как мы,  западные
люди,  убеждены,  является "тем" единственным миром,  и  затем,
есть отдельная реальность мага. Каковы важнейшие различия между
ними?
 
     Кастанеда: В европейском  членстве  мир  строится  большей
частью из того,  что глаза сообщают уму.    В  магии  все  тело
используется как рецептор. Как европейцы,  мы видим мир вовне и
рассказываем себе о нем. Мы здесь, а мир там. Наши глаза питают
наш разум и у нас нет прямого знания вещей.  В  соответствии  с
магией, это бремя на глазах необязательно. Мы знаем всем телом.
 
     Кин: Западный  человек  начинает  с  предположения,    что
субъект и объект разделены.  Мы изолированы от мира и вынуждены
пересекать некоторый разрыв,  чтобы попасть в него.   Для  дона
Хуана и его магической традиции тело уже находиться в мире.  Мы
объединены с миром, а не отчуждены от него.
 
     Кастанеда:  Это  верно.    Магия  имеет   другую    теорию
воплощения. Проблема в магии в том,  чтобы настроить и привести
тело  в  состояние  готовности,    чтобы  сделать  его  хорошим
рецептором. Европейцы обращаются со своими телами так, как если
бы они были объектами. Мы наполняем их алкоголем,  плохой пищей
и беспокойством.  Когда что-то идет не так,  мы  думаем,    что
бактерии проникли в тело извне и поэтому  принимаем  какое-либо
лекарство,  чтобы его вылечить;  заболевание не является частью
нас.  Дон Хуан не верит в это.   Для  него  заболевание  -  это
дизгармония между человеком и его миром.  Тело - это сознание и
с ним необходимо обращаться безупречно.
 
     Кин: Это звучит похоже на идею Нормана О.Брауна о том, что
дети,  шизофреники и лица с дионисийским сознанием считают вещи
и других людей расширениями собственных тел.  Дон Хуан намекает
на нечто подобное,  когда говорит,  что человек знания обладает
волокнами света,  которые соединяют его солнечное  сплетение  с
остальным миром.
 
     Кастанеда: Мой разговор с койотом  -  хорошая  иллюстрация
различных теорий воплощения. Когда он подошел ко мне, я сказал:
"Здравствуй, маленький койот. Как поживаешь?" И он мне ответил:
"Я хорошо,  а как ты?" Так вот,   я  не  слышал  слова  обычным
способом.  Но мое тело знало,  что койот  что-то  говорил  и  я
перевел это в диалог.  Как у интеллектуала,   мое  отношение  к
диалогу настолько глубокое, что мое тело автоматически перевело
в слова то чувство,  которое животное сообщало мне.  Мы  всегда
видим неизвестное в терминах известного.
 
     Кин: Когда Вы в том  магическом  состоянии  сознания,    в
котором койоты говорят и все ясно и понятно,  это выглядит так,
как будто весь мир живой и что человеческие существа  находятся
в сообществе, которое включает в себя животных и растения. Если
мы отбросим наши высокомерные предположения,  что  мы  являемся
единственной понимающей и коммуницирующей  формой  жизни,    мы
сможем понять, что все что угодно разговаривает с нами.
     Джон Лилли разговаривал  с  дельфинами.    Возможно,    мы
почувствовали бы  себя  менее  отчужденными,    если  бы  могли
поверить в то, что мы не единственная разумная жизнь.
 
     Кастанеда: Мы могли бы быть способны разговаривать с любым
животным.  Для  дона  Хуана  и  других  магов  не  было  ничего
необычного в моем разговоре с  койотом.    На  самом  деле  они
сказали,  что мне следует выбрать  более  надежное  животное  в
качестве друга. Койоты-обманщики и им нельзя доверять.
 
     Кин: Какие животные становятся более подходящими друзьями?
 
     Кастанеда: Змеи становятся изумительными друзьями.
 
     Кин: Однажды у меня был разговор со змеей.   Как-то  ночью
мне приснилась змея в мансарде дома,  где я  жил,    когда  был
ребенком. Я взял палку и попытался убить ее.  Утром я рассказал
сон своей подруге и  она  напомнила  мне,    что  убивать  змей
нехорошо,  даже если они в мансарде во сне.    Она  настаивала,
чтобы в следующий раз, когда змея появиться во сне, мне следует
покормить ее или что-то сделать,  чтобы помочь  ей.    Примерно
через час я ехал на мотороллере по  малоиспользуемой  дороге  и
там она  ждала  меня - четырехфутовая  змея,    вытянувшаяся  и
гревшаяся на солнце.  Я подъехал к ней и она  не  шевельнулась.
Затем мы смотрели друг на друга какое-то время и я решил,   что
мне следует сделать какой-то жест,  чтобы дать ей знать о  том,
что я сожалею,  что пытался убить ее сестру в  своем  сне.    Я
приблизился и прикоснулся к ее хвосту.  Она свилась и показала,
что я нарушил нашу интимность.  Так что я отошел назад и просто
смотрел. Примерно через пять минут она ушла в кусты.
 
     Кастанеда: Вы не подобрали ее?
 
     Кин: Нет.
 
     Кастанеда: Это был очень  хороший  друг.    Человек  может
научиться вызывать змей.  Но нужно быть в очень хорошей  форме,
спокойным, собранным - в дружелюбном настроении, без сомнений и
невыполненных дел.
 
     Кин: Моя змея научила  меня,    что  у  меня  всегда  были
параноидальные чувства  по  отношению  к  природе.    Я  считал
животных и змей опасными.  После той встречи я  никогда  бы  не
убил змею и это стало более правдоподобным для меня,    что  мы
можем находиться в чем-то вроде живого сообщества.
     Наша экосистема  вполне  могла  бы  включать  коммуникацию
между различными формами жизни.
 
     Кастанеда: У дона Хуана  об  этом  есть  очень  интересная
теория.  Растения,  как и животные,  всегда влияют на вас.   Он
говорит, что если не извиняться перед растениями за то,  что вы
срываете их,  можно заболеть  или  может  произойти  несчастный
случай.
 
     Кин: У американские  индейцев  были  похожие  верования  о
животных,  которых они убивали.  Если не поблагодарить животное
за то,  что оно отдает свою жизнь за то,  чтобы вы могли  жить,
его дух может создать вам неприятности.
 
     Кастанеда: У нас есть общность со  всей  жизнью.    Что-то
меняется каждый раз,  когда мы бездумно вредим растительной или
животной жизни. Мы забираем жизнь для того,  чтобы жить,  но мы
должны быть готовы отдать наши жизни без  негодования,    когда
придет наше время.   Мы  такие  важные  и  принимаем  себя  так
всерьез,  что забываем о том,  что мир - это величайшая  тайна,
которая будет учить нас, если мы будем слушать.
 
     Кин: Возможно,  психотропные препараты  временно  отметают
изолированное эго и допускают мистическое слияние  с  природой.
Многие культуры,   которые  сохранили  чувство  общности  между
человеком  и  природой,      также    создали    церемониальное
использование психоделических средств.  Вы использовали  пейот,
когда разговаривали с койотом?
 
     Кастанеда: Нет. Совсем нет.
 
     Кин: Это переживание было более интенсивным,  чем подобные
переживания,  которые у Вас были,  когда  дон  Хуан  давал  Вам
психотропные растения?
 
     Кастанеда: Гораздо более интенсивным.  Каждый раз когда  я
принимал психотропные растения,  я знал,  что я принял что-то и
мог всегда усомниться в подлинности моего опыта. Но когда койот
разговаривал со мной, мне нечем было защищаться. Я никак не мог
этого объяснить.  Я действительно остановил мир и  на  короткое
время полностью вышел из моей европейской системы глоссинга.
 
     Кин: Как Вы думаете,  дон Хуан  живет  в  таком  состоянии
сознания большую часть времени?
 
     Кастанеда: Да. Он жилет  в  магическом  времени  и  иногда
входит в обычное время.  Я живу  в  обычном  времени  и  иногда
погружаюсь в магическое время.
 
     Кин: Любой,  кто путешествует так далеко от избитых  путей
договоренности, должен быть очень одиноким.
 
     Кастанеда: Я думаю,  что да.  Дон Хуан живет  в  особенном
мире и он оставил обычных людей далеко позади. Однажды, когда я
был с доном Хуаном и его другом доном  Хенаро,    я  увидел  то
одиночество,  которое они разделяли и их печаль об  оставленных
позади внешних атрибутах и точках отсчета обычного общества.  Я
думаю, что дон Хуан превращает свое одиночество в искусство. Он
удерживает  и  управляет  своей  силой,    жаждой   знания    и
одиночеством и превращает их в искусство.
     Его искусство - это метафорическое  выражение  образа  его
жизни.  Вот почему его  техники  обладают  таким  драматическим
ароматом и единством.  Он обдуманно конструирует свою  жизнь  и
свою манеру обучения.
 
     Кин: Например, когда дон Хуан взял Вас в горы охотиться на
животных, он сознательно выстраивал аллегорию?
 
     Кастанеда: Да. Его не интересовала охота ради  спорта  или
ради добычи мяса. За 10 лет, которые я знаю его,  дон Хуан убил
только четырех животных ради моего знания  и  это  было  только
тогда, когда он видел, что их смерть была даром для него так же
как его смерть когда-нибудь могла  бы  стать  даром  чему-либо.
Однажды мы поймали кролика в ловушку,  которую установили и дон
Хуан полагал,  что мне следовало убить кролика,  потому что его
время вышло.  Я был в отчаянии,  потому что у меня  было  такое
ощущение, точно я сам был кроликом. Я попытался освободить его,
но не мог открыть ловушку.    Тогда  я  пнул  ловушку  ногой  и
нечаянно сломал кролику шею. Дон Хуан все время пытался научить
меня тому,  что я должен принимать на себя  ответственность  за
существование в  этом  удивительном  мире.    Он  наклонился  и
прошептал мне на ухо: "Я говорил тебе,   что  у  этого  кролика
больше нет времени прыгать по этой  прекрасной  пустыне".    Он
сознательно выстроил эту метафору  чтобы  учить  меня  о  путях
воина.  Воин - это человек,   который  охотится  и  накапливает
личную силу.  Чтобы делать это,  он должен развивать терпение и
волю и обдуманно  двигаться  в  мире.    Дон  Хуан  использовал
драматическую ситуацию настоящей  охоты,    чтобы  учить  меня,
потому что сам он обращался к моему телу.
 
     Кин: В вашей самой недавней книге "Путешествие в Икстлен",
Вы разрушаете то впечатление,  полученное от Ваших первых книг,
что использование психотропных растений  было  главным  методом
дона Хуана при обучении Вас магии.    Как  Вы  понимаете  место
психотропиков в его учении?
 
     Кастанеда:  Дон  Хуан  использовал  психотропные  растения
только в начальный период моего ученичества,  потому что я  был
таким глупым,  умудренным опытом и петушистым.  Я  держался  за
свое описание мира так,  как  если  бы  оно  было  единственной
правдой.  Психотропики создавали разрыв в моей системе глоссов.
Они разрушали мою догматическую уверенность.    Но  я  заплатил
ужасную цену. Когда клей, который удерживал вместе мой мир, был
растворен,  мое тело было ослаблено и понадобились  месяцы  для
восстановления сил.  Я был озабочен и функционировал  на  очень
низком уровне.
 
     Кин: Дон Хуан регулярно использует психотропные  препараты
чтобы останавливать мир?
 
     Кастанеда: Нет. Он может остановить его по своей воле.  Он
говорил  мне,    что  для  меня  пытаться  видеть  без   помощи
психотропных растений было бы бесполезно. Но если бы я вел себя
как воин и принимал бы на себя ответственность,  я не  нуждался
бы в них, они бы только ослабляли мое тело.
 
     Кин: Это должно оказаться просто шоком  для  многих  Ваших
поклонников.  Вы являетесь чем-то вроде  главного  святого  для
психоделической революции.
 
     Кастанеда: У меня  есть  последователи,    а  у  них  есть
какие-то странные идеи насчет меня.  Однажды я шел  на  лекцию,
которую я давал в Калифорнии,  Лонг Бич и один парень,  который
меня знал, указал на меня своей подружке и сказал: "Эй, смотри,
это Кастанеда".  Она не поверила ему,  потому что  у  нее  была
идея о том,  что я должен быть очень мистическим.    Один  друг
собрал некоторые из историй,  которые ходят обо мне.  И во всех
сообщается, что у меня мистические ступни.
 
     Кин: Мистические ступни?
 
     Кастанеда: Да,  что я хожу босиком как Исус и у  меня  нет
мозолей.  Считается,  что меня побивали камнями много раз.    Я
также совершил суицид и умер в нескольких различных местах.
        Мои одноклассники  по  колледжу  почти  закапризничали,
когда я начал говорить о феноменологии  и  членстве  и  изучать
восприятие и социализацию.    Они  хотели,    чтобы  им  велели
расслабиться,  отключиться и чтобы им высморкали мозги.  Но для
меня важно понимание.
 
     Кин: Слухи появляются в информационном вакууме.  Мы  знаем
кое-что о доне Хуане, но слишком мало о Кастанеде.
 
     Кастанеда: Это намеренно выстроенная  часть  жизни  воина.
Чтобы проскальзывать в другие миры и обратно,  нужно оставаться
непредсказуемым.  Чем больше вас знают и узнают,    тем  больше
урезается ваша свобода.  Когда у людей есть определенные идеи о
том,  кто вы и как вы будете действовать,    вы  не  сможете  и
пошевельнуться.  Одна из самых ранних вещей,  которым дон  Хуан
научил меня, это что я должен стереть мою личную историю.  Если
мало-помалу вы создаете туман вокруг себя,   то  вас  не  будут
принимать как само собой разумеющееся  и  у  вас  будет  больше
места для изменения.  По этой причине я избегаю записываться на
пленку, когда читаю лекции и фотографироваться.
 
     Кин: Может быть,  мы можем быть личными без того,    чтобы
быть  историческими.    Вы  теперь    минимизируете    важность
психоделического опыта,  связанного с вашим ученичеством.    Но
похоже,  что Вы не обходите стороной  те  трюки,    которые  Вы
описываете как имущество мага. Какие элементы техник дона Хуана
важны для Вас?
 
     Кастанеда: Для меня идеи быть воином и человеком знания, с
надеждой  при  известных   обстоятельствах    быть    способным
останавливать мир и видеть,  являются самыми подходящими.   Они
дали мне мир и уверенность в моей способности  управлять  своей
жизнью.  В то время,  когда я встретил дона Хуана,  у меня было
очень мало личной силы.  Моя жизнь была очень неустойчивой.   Я
проделал длинный путь от места,  где я родился,    в  Бразилии.
Внешне я был очень агрессивным и петушистым,  но внутри  я  был
нерешительным и неуверенным в себе.   Я  всегда  создавал  себе
оправдания.  Дон Хуан однажды  обвинил  меня  в  том,    что  я
профессиональный ребенок,  потому что  я  был  настолько  полон
жалости к себе.  Я почувствовал себя как лист на  ветру.    Как
многие интеллектуалы,  я был приперт к стене.  Мне некуда  было
идти. Я не видел никакого пути в жизни, который бы меня реально
увлекал.  Я считал,  что все,  что я мог сделать,   это  хорошо
подстроиться к скучной жизни или же найти более  сложные  формы
развлечения, такие как использование психоделиков и марихуаны и
сексуальные  приключения.    Все  это  преувеличивалось    моей
привычкой  к  интроспекции.    Я  все  время  глядел  внутрь  и
разговаривал  сам  с  собой.      Внутренний    диалог    редко
останавливался.  Дон Хуан развернул мои глаза наружу  и  научил
меня накапливать личную силу.
     Я не думаю, что есть какой-нибудь другой образ жизни, если
кто-то хочет жить радостно.
 
     Кин: Похоже, что он поймал Вас старым философским трюком о
присутствии смерти перед глазами.  Я был поражен  тем,    каким
классическим был подход дона Хуана.  Я услышал эхо идеи Платона
о том, что философ должен изучать смерть перед тем, как обрести
любой доступ к реальному миру и определения Мартина  Хайдеггера
человека как существа, направленного к смерти.
 
     Кастанеда: Да,  но подход дона Хуана  обладает  незнакомым
изгибом, потому что он идет из той традиции в магии, что смерть
- это физическое присутствие,  которое  можно  почувствовать  и
увидеть.  Один из глоссов магии таков: смерть  стоит  слева  от
вас.  Смерть  является  бесстрастным  судьей,    который  будет
говорить вам правду и давать точный совет.  Кроме того,  смерть
не спешит.  Она возьмет вас завтра или на следующей неделе  или
через 50 лет.  Для нее это все равно.  В тот момент,  когда  вы
вспоминаете,  что должны когда-то умереть,   вы  приводитесь  к
правильному размеру. Я думаю, что не сделал эту идею достаточно
яркой.  Глосс "смерть  слева  от  вас"  -  не  интеллектуальное
понятие в магии;  это восприятие.  Когда  ваше  тело  правильно
настроено на мир и вы скашиваете глаза влево вы можете заметить
необычное событие, тенеподобное присутствие смерти.
 
     Кин:  В    экзистенциальной    традиции,        обсуждение
ответственности обычно следует за обсуждением смерти.
 
     Кастанеда: Тогда дон Хуан - хороший экзистенциалист. Когда
нет способа узнать,  есть ли у меня еще одна минута жизни,    я
должен жить,  как если бы это был мой последний момент.  Каждое
действие - это последняя битва  воина.    Так  что  все  должно
делаться безупречно.  Ничто не  может  быть  оставлено  ожидать
решения.  Эта идея является для меня очень  освобождающей.    Я
разговариваю здесь  с  Вами  и  могу  никогда  не  вернуться  в
Лос-Анджелес.  Но это не имело  бы  значения,    потому  что  я
позаботился обо всем перед тем, как прийти.
 
     Кин: Этот мир смерти и  решительности  -  долгий  путь  от
психоделических утопий,  в которых видение бесконечного времени
разрушает это трагическое качество выбора.
 
     Кастанеда: Когда смерть стоит слева от  вас,    вы  должны
создавать ваш  мир  последовательностью  решений.    Не  бывает
больших или малых решений, только решения,  которые должны быть
приняты сейчас.
     И нет времени для сомнений или угрызнений совести. Если бы
я тратил свое время, сожалея о том, что сделал вчера, я ушел бы
от тех решений, которые мне нужно принять сегодня.
 
     Кин: Как дон Хуан учил Вас быть решительным?
 
     Кастанеда: Он  говорил  с  моим  телом  при  помощи  своих
действий.Мой старый сбособ был оставлять все на потом и никогда
ничего не решать.Для меня решения были безобразными.   Казалось
нечестным, когда чувствительный человек должен решать.  Однажды
дон Хуан спросил меня: "Ты думаешь,  мы равны?" Я был студентом
университета и интеллектуалом,  а он был старым индейцем,  но я
снизошел и сказал: "Конечно,  мы равны".  Он сказал: "Я так  не
думаю. Я охотник и воин,  а ты паразит.  Я готов подытожить мою
жизнь в любой момент.  Твой хилый мир нерешительности и  печали
совсем не равен моему". Ну, я был очень оскорблен и ушел бы, но
мы были посреди пустыни.  Так что я уселся и оказался пойманным
в ловушку своего эго. Я собирался ждать, пока он не решит пойти
домой. Через много часов я увидел,  что дон Хуан остался бы там
навсегда, если бы это было нужно. Почему бы и нет? Для человека
без отложенных дел это есть его сила. Я наконец понял, что этот
человек совсем не был похож на моего отца,  который мог принять
двадцать решений на Новый год и отменить их все.  Решения  дона
Хуана  были  неотменяемыми,    настолько,    насколько  он  был
в этом заинтересован.   Они  могли  отменяться  только  другими
решениями. Так что я подошел и прикоснулся к нему и он поднялся
и мы пошли домой.  Сила влияния этого действия  была  огромной.
Это убедило меня,  что путь воина -  это  энергичный  и  мощный
способ жить.
 
     Кин: И содержание  решения  не  столь  важно,    как  само
действие, совершаемое из принятия решения.
 
     Кастанеда: Это то,  что дон Хуан  называет  сделать  жест.
Жест - это намеренный акт,  который  предпринимается  ради  той
силы, которая приходит из принятия решения. Например, если воин
находил змею,  которая была  неподвижна  и  холодна,    он  мог
сражаться за то,  чтобы изобрести способ перенести ее в  теплое
место без того, чтобы оказаться укушенным.  Воин мог бы сделать
жест просто черт  знает  зачем.    Но  он  выполнял  бы  это  в
совершенстве.
 
     Кин:  Похоже,    что  есть    много    параллелей    между
экзистенциальной философией и учением дона Хуана.  То,  что  вы
сказали о решении и о жесте подразумевает,  что дон Хуан,   как
Ницше или Сартр,  верит,  что воля,  а не разум является  самой
фундаментальной способностью человека.
 
     Кастанеда: Я думаю, что это верно.  Позвольте мне говорить
за самого себя. Что я хочу сделать и возможно, смогу выполнить,
это забрать контроль у своего рассудка.  Мой ум  находился  под
контролем всю мою жизнь и это убило бы меня скорее,  чем потеря
контроля.  В какой-то момент моего ученичества я  стал  глубоко
депрессивным.  Я был ошеломлен ужасом и  унынием  и  мыслями  о
суициде.  Тогда дон Хуан предупредил меня,  что это был один из
трюков рассудка,  чтобы удержать контроль.  Он сказал,  что мой
рассудок заставлял мое тело  чувствовать,    что  нет  никакого
смысла в жизни.  Поскольку мой ум вступил в эту последнюю битву
и проиграл,  рассудок стал занимать надлежащее ему место,   как
инструмент тела.
 
     Кин: "У сердца есть свои доводы,  неизвестные разуму",   и
так же и у всего тела.
 
     Кастанеда: В  этом  все  и  дело.    Тело  обладает  своей
собственной волей. Или, скорее, воля это голос тела. Вот почему
дон Хуан последовательно облекал свои техники  в  драматическую
форму.  Мой интеллект мог легко отбросить  его  мир  магии  как
нонсенс. Но мое тело было привлечено к его миру и образу жизни.
И поскольку тело взяло верх, новый и более здоровый образ жизни
был достигнут.
 
     Кин: Техники дона Хуана по работе со снами  заинтересовали
меня,  потому что они  внушают  возможность  волевого  контроля
образов,  видимых во сне.  Похоже,  что он  предлагает  достичь
постоянного,  стабильного  наблюдения  в  пределах  внутреннего
пространства. Расскажите мне о тренировке сновидения дона Хуана.
 
     Кастанеда: Основной трюк в сновидении - удерживать образы,
видимые во сне достаточно долго чтобы тщательно их рассмотреть.
Чтобы обрести этот вид контроля,   вам  нужно  заранее  выбрать
какую-нибудь одну вещь и научиться находить ее  в  ваших  снах.
Дон Хуан предлагал,  чтобы я использовал свои  руки  как  точку
отсчета и переходил туда и сюда между ними и образами.    Через
несколько месяцев я научился находить свои руки и останавливать
сновидение.  Я был настолько очарован этой  техникой,    что  с
трудом мог дождаться времени чтобы пойти спать.
 
     Кин: Похожа ли остановка образов во сне на остановку мира?
 
     Кастанеда: Они похожи.  Но есть различия.  Как  только  вы
становитесь способны находить ваши руки  по  вашей  воле,    вы
обнаруживаете,  что это только техника.  То что вы получаете  -
это контроль. Человек знания должен накапливать личную силу. Но
этого недостаточно, чтобы останавливать мир. Необходимо кое-что
оставить. Вы должны прервать болтовню, которая идет в вашем уме
и сдаться внешнему миру.
 
     Кин: Из множества техник, которым дон Хуан учил Вас, чтобы
останавливать мир, какие из них Вы продолжаете практиковать?
 
     Кастанеда: Сейчас моя основная дисциплина - это  разрывать
мои шаблоны. Я всегда был очень зашаблоненной личностью. Я ел и
спал по расписанию.  В 1965 я начал менять свои  привычки.    Я
писал в тихие ночные часы и спал и ел тогда, когда чувствовал в
этом нужду.    К  настоящему  времени  я  избавился  от  такого
множества моих привычных способов действия,  что скоро  я  могу
стать непредсказуемым и неожиданным даже для самого себя.
 
     Кин: Ваша дисциплина напоминает  мне  дзенскую  историю  о
двух учениках,  хваставшихся чудесными  силами.    Один  ученик
заявлял,  что основатель секты,  к которой он принадлежал,  мог
стоять на одной стороне  реки  и  писать  имя  Будды  на  листе
бумаги,  который держал его помощник на противоположном берегу.
Второй ученик ответил,  что такое чудо  не  впечатляет.    "Мое
чудо", сказал он, "в том, что когда я чувствую голод,  то я ем,
а когда чувствую жажду, то пью".
 
     Кастанеда: Это и был тот элемент вступления в мир, который
удержал меня на пути,  который дон Хуан показал мне.  Нет нужды
превосходить, трансцендировать мир.  Все,  что нам нужно знать,
находиться прямо перед нами,  если мы уделим внимание.  Если вы
входите в состояние необычной реальности, как при использовании
психотропных растений, то это только для того,  чтобы отступить
назад и увидеть то,  что вам нужно - чудесную сущность  обычной
реальности.  Для меня  образ  жизни  -  путь  с  сердцем  -  не
интроспекция или мистическая трансценденция,  а  присутствие  в
мире. Этот мир - охотничья земля воина.
 
     Кин: Мир, нарисованный Вами и доном Хуаном полон волшебных
койотов, заколдованных ворон и прекрасных магов.  Легко понять,
как он мог покорить Вас.    Но  как  насчет  мира  современного
горожанина?  Где магия там?  Если бы мы все могли жить в горах,
то могли бы сохранить чудо в живых. Но как это возможно,  когда
мы наполовину состоим из шума шоссе?
 
     Кастанеда: Я однажды задал дону Хуану тот же самый вопрос.
Мы сидели в кафе в Юме и я настаивал, что мог бы остановить мир
и видеть, если бы отправился жить в глуши с ним. Он посмотрел в
окно на проезжающие машины и сказал: "Вот там,  это и есть твой
мир".  Сейчас я живу  в  Лос-Анджелесе  и  нахожу,    что  могу
использовать этот мир, чтобы согласовать свои нужды.  Это вызов
- жить без установленных шаблонов в шаблонном  мире.    Но  это
может быть сделано.
 
     Кин: Такой уровень шума и постоянное давление людских масс
выглядит разрушающим тишину и одиночество,    которые  были  бы
необходимы для того, чтобы остановить мир.
 
     Кастанеда: Вовсе нет.  На самом  деле,    этот  шум  можно
использовать.  Вы можете использовать жужжание  шоссе,    чтобы
учиться слушать внешний мир.  Когда мы останавливаем мир,    то
останавливаемый мир - это тот,  который мы обычно  поддерживаем
своим постоянным внутренним диалогом.  Раз вы можете остановить
внутреннее бормотание,  вы перестаете поддерживать  ваш  старый
мир. Описания рушатся. Вот тогда начинается изменение личности.
Когда вы концентрируетесь на звуках,  то  обнаруживаете,    что
мозгу трудно категоризировать все звуки и вскоре вы  оставляете
эти попытки.  Это не похоже на визуальное восприятие,   которое
удерживает нас формирующими категории  и  мышление.    Это  так
успокоительно,    когда  вы   можете    отключить    разговоры,
категоризирование и суждение.
 
     Кин: Внутренний мир меняется,  но как насчет внешнего?  Мы
можем революционизировать индивидуальное сознание,  но все  еще
не касаемся тех социальных  структур,    которые  создают  наше
отчуждение.  Есть ли  какое-либо  место  для  общественной  или
политической реформы в Вашем мышлении?
 
     Кастанеда: Я родом из Латинской Америки, где интеллектуалы
всегда говорили о социальной и  политической  революции  и  где
было брошено множество бомб.  Но революция не много переменила.
Не очень много нужно, чтобы разбомбить здание, но чтобы бросить
курить или перестать быть озабоченным или остановить внутреннюю
болтовню,  вам нужно переделывать себя.    Вот  где  начинаются
настоящие реформы.  Дон Хуан и я недавно были в Таксоне,  когда
там проводилась Неделя Земли.  Какой-то человек проводил лекцию
по экологии и бедствиях войны во Вьетнаме.  Он все время курил.
Дон Хуан сказал: "Я не могу себе представить,  что он заботится
о телах других людей,  когда ему не нравится свое собственное".
Наша первая забота  должна  быть  о  самих  себе.    Мне  могут
нравиться мои знакомые только когда я на пике энергии  и  не  в
депрессии. Чтобы быть в этом состоянии,  я должен содержать мое
тело в порядке. Любая революция должна начинаться здесь, в этом
теле.  Я могу изменить мою культуру,  но только изнутри  такого
тела,  которое безупречно настроено на этот  сверхъестественный
мир. Для меня  настоящая  образованность - это  искусство  быть
воином,  которое,  как говорит дон Хуан,  является единственным
способом сбалансировать ужас быть человеком с восхищением  быть
человеком.
 

Sam Keen: Castaneda Interview. 1976

 
 
---------------------------------------------------------------
 Source: "Seeing Castaneda" (1976) reprinted from "Psychology Today", 1972.
---------------------------------------------------------------
 
        SAM KEEN: As I followed don Juan through your three books, I
suspected, at times, that he was the creation of Carlos Castaneda.  He
is almost to good to be true--a wise old Indian whose knowledge of
human nature is superior to almost everybody's.
 
        CARLOS CASTANEDA: The idea that I concocted a person like don Juan
is inconceivable.  He is hardly the kind of figure my European
intellectual tradition would have led me to invent. The truth is much
stranger.  I wasn't even prepared to make the changes in my life that my
association with don Juan involved.
 
        KEEN: How and where did you meet don Juan and become his
apprentice?
 
        CASTANEDA: I was finishing my undergraduate study at UCLA and
was planning to go to graduate school in anthropology.  I was
interested in becoming a professor and thought I might begin in the
proper way by publishing a short paper on medicinal plants.  I
couldn't have cared less about finding a weirdo like don Juan.  I was
in a bus depot in Arizona with a high-school friend of mine.  He
pointed out an old Indian man to me and said he knew about peyote and
medicinal plants.  I put on my best airs and introduced myself to don
Juan and said: "I understand you know a great deal about peyote. I am
one of the experts on peyote (I had read Weston La Barre's __The Peyote
Cult__) and it might be worth your while to have lunch and talk with
me."  Well, he just looked at me and my bravado melted.  I was
absolutely tongue-tied and numb.  I was usually very aggressive and
verbal so it was a momentous affair to be silenced by a look.  After
that I began to visit him and about a year later he told me he had
decided to pass on to me the knowledge of sorcery he had learned from
his teacher.
 
        KEEN: Then don Juan is not an isolated phenomenon.  Is there a
community of sorcerers that shares a secret knowledge?
 
        CASTANEDA: Certainly.  I know three sorcerers and seven
apprentices and there are many more.  If you read the history of the
Spanish conquest of Mexico, you will find that the Catholic
inquisitors tried to stamp out sorcery because they considered it the
work of the devil.  It has been around for many hundreds of years.
Most of the techniques don Juan taught me are very old.
 
        KEEN: Some of the techniques that sorcerers use are in wide
use in other occult groups.  Persons often use dreams to find lost
articles, and they go on out-of-the-body journeys in their sleep.  But
when you told how don Juan and his friend don Genero made your car
disappear in broad daylight I could only scratch my head.  I know that
a hypnotist can create an illusion of the presence or absence of an
object. Do you think you were hypnotized?
 
        CASTANEDA: Perhaps, something like that.  But we have to begin
by realizing, as don Juan says, that there is much more to the world
than we usually acknowledge.  Our normal expectations about reality
are created by a social consensus.  We are taught how to see and
understand the world.  The trick of socialization is to convince us
that the descriptions we agree upon define the limits of the real
world.  What we call reality is only one way of seeing the world, a
way that is supported by a social consensus.
 
        KEEN: Then a sorcerer, like a hypnotist, creates an
alternative world by building up different expectations and
manipulating cues to produce a social consensus.
 
        CASTANEDA: Exactly.  I have come to understand sorcery in
terms of Talcott Parsons' idea of glosses.  A gloss is a total system
of perception and language.  For instance, this room is a gloss.  We
have lumped together a series of isolated perceptions--floor, ceiling,
window, lights, rugs, etc.--to make a totality.  But we had to be
taught to put the world together in this way.  A child reconnoiters
the world with few preconceptions until he is taught to see things in
a way that corresponds to the descriptions everybody agrees on.  The
world is an agreement.  The system of glossing seems to be somewhat
like walking.  We have to learn to walk, but once we learn we are
subject to the syntax of language and the mode of perception it contains.
 
        KEEN: So sorcery, like art, teaches a new system of glossing.
When, for instance, van Gogh broke with the artistic tradition and
painted "The Starry Night" he was in effect saying: here is a new way
of looking at things.  Stars are alive and they whirl around in their
energy field.
 
        CASTANEDA: Partly.  But there is a difference.  An artist
usually just rearranges the old glosses that are proper to his
membership.  Membership consists of being an expert in the innuendoes
of meaning that are contained within a culture.  For instance, my
primary membership like most educated Western men was in the European
intellectual world.  You can't break out of one membership without
being introduced into another.  You can only rearrange the glosses.
 
        KEEN: Was don Juan resocializing you or desocializing you?
Was he teaching you a new system of meanings or only a method of
stripping off the old system so that you might see the world as a
wondering child?
 
        CASTANEDA: Don Juan and I disagree about this.  I say he was
reglossing me and he says he was deglossing me.  By teaching me
sorcery he gave me a new set of glosses, a new language and a new way
of seeing the world.  Once I read a bit of the linguistic philosophy
of Ludwig Wittgenstein to don Juan and he laughed and said: "Your
friend Wittgenstein tied the noose too tight around his neck so he
can't go anywhere."
 
        KEEN: Wittgenstein is one of the few philosophers who would
have understood don Juan.  His notion that there are many different
language games--science, politics, poetry, religion, metaphysics, each
with its own syntax and rules--would have allowed him to understand
sorcery as an alternative system of perception and meaning.
 
        CASTANEDA: But don Juan thinks that what he calls seeing is
apprehending the world without any interpretation; it is pure wondering
perception.  Sorcery is a means to this end.  To break the certainty
that the world is the way you have always been taught you must learn a
new description of the world--sorcery--and then hold the old and the
new together.  Then you will see that neither description is final.
At that moment you slip between the descriptions; you stop the world
and see.  You are left with wonder; the true wonder of seeing the
world without interpretation.
 
        KEEN: Do you think it is possible to get beyond interpretation
by using psychedelic drugs?
 
        CASTANEDA: I don't think so.  That is my quarrel with people
like Timothy Leary.  I think he was improvising from within the
European membership and merely rearranging old glosses.  I have never
taken LSD, but what I gather from don Juan's teachings is that
psychotropics are used to stop the flow of ordinary interpretations,
to enhance the contradictions within the glosses, and to shatter
certainty.  But the drugs alone do not allow you to stop the world.
To do that you need an alternative description of the world.  That is
why don Juan had to teach me sorcery.
 
        KEEN: There is an ordinary reality that we Western people are
certain is 'the' only world, and then there is is the separate reality
of the sorcerer.  What are the essential differences between them?
 
        Castaneda: In European membership the world is built largely
from what the eyes report to the mind.  In sorcery the total body is
used as a perceptor.  As Europeans we see a world out there and talk
to ourselves about it.  We are here and the world is there.  Our eyes
feed our reason and we have no direct knowledge of things.  According
to sorcery this burden on the eyes in unnecessary.  We know with the
total body.
 
        KEEN: Western man begins with the assumption that subject and
object are separated.  We're isolated from the world and have to cross
some gap to get to it.  For don Juan and the tradition of sorcery, the
body is already in the world.  We are united with the world, not
alienated from it.
 
        Castaneda: That's right.  Sorcery has a different theory of
embodiment.  The problem in sorcery is to tune and trim your body to
make it a good receptor.  Europeans deal with their bodies as if they
were objects.  We fill them with alcohol, Bad food, and anxiety.  When
something goes wrong we think germs have invaded the body from outside
and so we import some medicine to cure it.  The disease is not a part
of us.  Don Juan doesn't believe that.  For him disease is a
disharmony between a man and his world.  The body is an awareness and
it must be treated impeccably.
 
        KEEN: This sounds similar to Norman O. Brown's idea that
children, schizophrenics, and those with the divine madness of the
Dionysian consciousness are aware of things and of other persons as
extensions of their bodies.  Don Juan suggests something of the kind
when he says the man of knowledge has fibers of light that connect his
solar plexus to the world.
 
        CASTANEDA: My conversation with the coyote is a good
illustration of the different theories of embodiment.  When he came up
to me I said: "Hi, little coyote.  How are you doing?"  And he
answered back: "I am doing fine.  How about you?"  Now, I didn't hear
the words in the normal way.  But my body knew the coyote was saying
something and I translated it into dialogue.  As an intellectual my
relationship to dialogue is so profound that my body automatically
translated into words the feeling that the animal was communicating
with me.  We always see the unknown in terms of the known.
 
        KEEN: When you are in that magical mode of consciousness in
which coyotes speak and everything is fitting and luminous it seems as
if the whole world is alive and that human beings are in a communion
that includes animals and plants.  If we drop our arrogant assumptions
that we are the only comprehending and communicating form of life we
might find all kinds of things talking to us.
        John Lilly talked talked to dolphins.  Perhaps we would feel
less alienated if we could believe we were not the only intelligent life.
 
        CASTANEDA: We might be able to talk to any animal.  For don
Juan and the other sorcerers there wasn't anything unusual about my
conversation with the coyote.  As a matter of fact they said I should
have gotten a more reliable animal for a friend.  Coyotes are
tricksters and are not to be trusted.
 
        KEEN: What animals make better friends?
 
        CASTANEDA: Snakes make stupendous friends?
 
        KEEN: I once had a conversation with a snake.  One night I
dreamt there was a snake in the attic of a house where I lived when I
was a child.  I took a stick and tried to kill it.  In the morning I
told the dream to a friend and she reminded me that it was not good to
kill snakes, even if they were in the attic in a dream.  She suggested
that the next time a snake appeared in a dream I should feed it or do
something to befriend it.  About an hour later I was driving my motor
scooter on a little-used road and there it was waiting for me--a four
foot snake, stretched out sunning itself.  I drove alongside it and it
didn't move.  After we had looked at each other for a while I decided
I should make some gesture to let him know I repented for killing his
brother in my dream.  I reached over and touched his tail.  He coiled
up and indicated that I had rushed our intimacy.  So I backed off and
just looked.  After about five minutes he went off into the bushes.
 
        CASTANEDA: You didn't pick it up?
 
        KEEN: No.
 
        CASTANEDA: It was a very good friend.  A man can learn to call
snakes.  But you have to be in very good shape, calm, collected--in a
friendly mood, with no doubts or pending affairs.
 
        KEEN: My snake taught me that I had always had paranoid
feelings about nature.  I considered animals and snakes dangerous.
After my meeting I could never kill another snake and it began to be
more plausible to me that we might be in some kind of living nexus.
        Our ecosystem might well include communication between
different forms of life.
 
        CASTANEDA: Don Juan has a very interesting theory about this.
Plants, like animals, always affect you.  He says that if you don't
apologize to plants for picking them you are likely to get sick or
have an accident.
 
        KEEN: The American Indians had similar beliefs about animals
they killed.  If you don't thank the animal for giving up his life so
you may live, his spirit may cause you trouble.
 
        CASTANEDA: We have a commonality with all life.  Something is
altered every time we deliberately injure plant life or animal life.
We take life in order to live but we must be willing to give up our
lives without resentment when it is our time.  We are so important and
take ourselves so seriously that we forget that the world is a great
mystery that will teach us if we listen.
 
        KEEN: Perhaps psychotropic drugs momentarily wipe out the
isolated ego and allow a mystical fusion with nature.  Most cultures
that have retained a sense of communion between man and nature also
have made ceremonial use of psychedelic drugs.  Were you using peyote
when you talked with the coyote?
 
        CASTANEDA: No.  Nothing at all.
 
        KEEN: Was this experience more intense than similar
experiences you had when don Juan gave you psychotropic plants?
 
        CASTANEDA: Much more intense.  Every time I took psychotropic
plants I knew I had taken something and I could always question the
validity of my experience.  But when the coyote talked to me I had no
defenses.  I couldn't explain it away.  I had really stopped the world
and, for a short time, got completely outside my European system of glossing.
 
        KEEN: Do you think don Juan lives in this state of awareness
most of the time?
 
        CASTANEDA: Yes.  He lives in magical time and occasionally
comes into ordinary time.  I live in ordinary time and occasionally
dip into magical time.
 
        KEEN: Anyone who travels so far from the beaten paths of
consensus must be very lonely.
 
        CASTANEDA: I think so.  Don Juan lives in an awesome world and
he has left routine people far behind.  Once when I was with don Juan
and his friend don Genaro I saw the loneliness they shared and their
sadness at leaving behind the trappings and points of reference of
ordinary society.  I think don Juan turns his loneliness into art.  He
contains and controls his power, the wonder and the loneliness, and
turns them into art.
        His art is the metaphorical way in which he lives.  This is
why his teachings have such a dramatic flavor and unity.  He
deliberately constructs his life and his manner of teaching.
 
        KEEN: For instance, when don Juan took you out into the hills
to hunt animals was he consciously staging an allegory?
 
        CASTANEDA: Yes.  He had no interest in hunting for sport or to
get meat.  In the 10 years I have known him don Juan has killed only
four animals to my knowledge, and these only at times when he saw that
their death was a gift to him in the same way his death would one day
be a gift to something.  Once we caught a rabbit in a trap we had set
and don Juan thought I should kill it because its time was up.  I was
desperate because I had the sensation that I was the rabbit.  I tried
to free him but couldn't open the trap.  So I stomped on the trap and
accidentally broke the rabbit's neck.  Don Juan had been trying to
teach me that I must assume responsibility for being in this marvelous
world.  He leaned over and whispered in my ear: "I told you this
rabbit had no more time to roam in this beautiful desert."  He
consciously set up the metaphor to teach me about the ways of a
warrior.  The warrior is a man who hunts and accumulates personal
power.  To do this he must develop patience and will and move
deliberately through the world.  Don Juan used the dramatic situation
of actual hunting to teach me because he was addressing himself to my
body.
 
        KEEN: In your most recent book, __Journey to Ixtlan__, you
reverse the impression given in your first books that the use of
psychotropic plants was the main method don Juan intended to use in
teaching you about sorcery.  How do you now understand the place of
psychotropics in his teachings?
 
        CASTANEDA: Don Juan used psychotropic plants only in the
middle period of my apprenticeship because I was so stupid,
sophisticated and cocky.  I held on to my description of the world as
if it were the only truth.  Psychotropics created a gap in my system
of glosses.  They destroyed my dogmatic certainty.  But I paid a
tremendous price.  When the glue that held my world together was
dissolved, my body was weakened and it took months to recuperate.  I
was anxious and functioned at a very low level.
 
        KEEN: Does don Juan regularly use psychotropic drugs to stop
the world?
 
        CASTANEDA: No.  He can now stop it at will.  He told me that
for me to try to see without the aid of psychotropic plants would be
useless.  But if I behaved like a warrior and assumed responsibility I
would not need them; they would only weaken my body.
 
        KEEN: This must come as quite a shock to many of your
admirers.  You are something of a patron saint to the psychedelic revolution.
 
        CASTANEDA: I do have a following and they have some strange
ideas about me.  I was walking to a lecture I was giving at California
State, Long Beach the other day and a guy who knew me pointed me out to
a girl and said: "Hey, that is Castaneda."  She didn't believe him
because she had the idea that I must be very mystical.  A friend has
collected some of the stories that circulate about me.  The consensus
is that I have mystical feet.
 
        KEEN: Mystical feet?
 
        CASTANEDA: Yes, that I walk barefooted like Jesus and have no
callouses.  I am supposed to be stoned most of the time.  I have also
committed suicide and died in several different places.
        A college class of mine almost freaked out when I began to
talk about phenomenology and membership and to explore perception and
socialization.  They wanted to be told too relax, turn on and blow
their minds.  But to me understanding is important.
 
        KEEN: Rumors flourish in an information vacuum.  We know
something about don Juan but too little about Castaneda.
 
        CASTANEDA: That is a deliberate part of the life of a warrior,
To weasel in and out of different worlds you have to remain
inconspicuous.  The more you are known and identified, the more your
freedom is curtailed.  When people have definite ideas about who you
are and how you will act, then you can't move.  One of the earliest
things don Juan taught me was that I must erase my personal history.
If little by little you create a fog around yourself then you will not
be taken for granted and you will have more room for change.  That is
the reason I avoid tape recordings when I lecture, and photographs.
 
        KEEN: Maybe we can be personal without being historical.  You
now minimize the importance of the psychedelic experience connected
with your apprenticeship.  And you don't seem to go around doing the
kind of tricks you describe as the sorcerer's stock-in-trade.  What
are the elements of don Juan's teachings that are important for you?
Have you been changed by them?
 
        CASTANEDA: For me the ideas of being a warrior and a man of
knowledge, with the eventual hope of being able to stop the world and
see, have been the most applicable.  They have given me peace and
confidence in my ability to control my life.  At the time I met don
Juan I had very little personal power.  My life had been very erratic.
 I had come a long way from my birthplace in Brazil.  Outwardly I was
aggressive and cocky, but within I was indecisive and unsure of
myself.  I was always making excuses for myself.  Don Juan once
accused me of being a professional child because I was so full of
self-pity.  I felt like a leaf in the wind.  Like most intellectuals,
my back was against the wall.  I had no place to go.  I couldn't see
any way of life that really excited me.  I thought all I could do was
make a mature adjustment to a life of boredom or find ever more
complex forms of entertainment such as the use of psychedelics and pot
and sexual adventures.  All of this was exaggerated by my habit of
introspection.  I was always looking within and talking to myself.
The inner dialogue seldom stopped.  Don Juan turned my eyes outward
and taught me to accumulate personal power.
        I don't think there is any other way to live if one wants to
be exuberant.
 
        KEEN: He seems to have hooked you with the old philosopher's
trick of holding death before your eyes.  I was struck with how
classical don Juan's approach was.  I heard echoes of Plato's idea
that a philosopher must study death before he can gain any access to
the real world and of Martin Heidegger's definition of man as
being-toward-death.
 
        CASTANEDA: Yes, but don Juan's approach has a strange twist
because it comes from the tradition in sorcery that death is physical
presence that can be felt and seen.  One of the glosses in sorcery is:
death stands to your left.  Death is an impartial judge who will speak
truth to you and give you accurate advice.  After all, death is in no
hurry.  He will get you tomorrow or the next week or in 50 years.  It
makes no difference to him.  The moment you remember you must
eventually die you are cut down to the right size.
        I think I haven't made this idea vivid enough.  The
gloss--"death to your left"--isn't an intellectual matter in sorcery;
it is perception.  When your body is properly tuned to the world and
you turn your eyes to your left, you can witness an extraordinary
event, the shadowlike presence of death.
 
        KEEN: In the existential tradition, discussions of
responsibility usually follow discussion of death.
 
        CASTANEDA: Then don Juan is a good existentialist.  When there
is no way of knowing whether I have one more minute of life.  I must
live as if this is my last moment.  Each act is the warrior's last
battle.  So everything must be done impeccably.  Nothing can be left
pending.  This idea has been very freeing for me.  I am here talking
to you and I may never return to Los Angeles.  But that wouldn't matter
because I took care of everything before I came.
 
        KEEN: This world of death and decisiveness is a long way from
psychedelic utopias in which the vision of endless time destroys the
tragic quality of choice.
 
        CASTANEDA: When death stands to your left you must create your
world by a series of decisions.  There are no large or small
decisions, only decisions that must be made now.
        And there is no time for doubts or remorse.  If I spend my
time regretting what I did yesterday I avoid the decisions I need to
make today.
 
        KEEN: How did don Juan teach you to be decisive?
 
        CASTANEDA: He spoke to my body with his acts.  My old way was
to leave everything pending and never to decide anything.  To me
decisions were ugly.  It seemed unfair for a sensitive man to have to
decide.  One day don Juan asked me: "Do you think you and I are
equals?" I was a university student and an intellectual and he was an
old Indian but I condescended and said: "Of course we are equals." He
said: "I don't think we are.  I am a hunter and a warrior and you are
a pimp.  I am ready to sum up my life at any moment.  Your feeble
world of indecision and sadness is not equal to mine."  Well, I was
very insulted and would have left but we were in the middle of the
wilderness.  So I sat down and got trapped in my own ego involvement.
I was going to wait until he decided to go home.  After many hours I
saw that don Juan would stay there forever if he had to.  Why not? For
a man with no pending business that is his power.  I finally realized
that this man was not like my father who would make 20 New Year's
resolutions and cancel them all out.  Don Juan's decisions were
irrevocable as far as he was concerned.  They could be canceled out
only by other decisions.  So I went over and touched him and he got up
and we went home.  The impact of that act was tremendous.  It
convinced me that the way of the warrior is an exuberant and powerful
way to live.
 
        KEEN: It isn't the content of decision that is important so
much as the act of being decisive.
 
        CASTANEDA: That is what don Juan means by having a gesture.  A
gesture is a deliberate act which is undertaken for the power that
comes from making a decision.  For instance, if a warrior found a
snake that was numb and cold, he might struggle to invent a way to
take the snake to a warm place without being bitten.  The warrior
would make the gesture just for the hell of it.  But he would perform
it perfectly.
 
        KEEN: There seem to be many parallels between existential
philosophy and don Juan's teachings.  What you have said about
decision and gesture suggests that don Juan, like Nietzsche or Sartre,
believes that will rather than reason is the most fundamental faculty
of man.
 
        CASTANEDA: I think that is right.  Let me speak for myself.
What I want to do, and maybe I can accomplish it, is to take the
control away from my reason.  My mind has been in control all of my
life and it would kill me rather than relinquish control.  At one point
in my apprenticeship I became profoundly depressed. I was overwhelmed
with terror and gloom and thoughts about suicide.  Then don Juan
warned me this was one of reason's tricks to retain control.  He said
my reason was making my body feel that there was no meaning in life.
Once my mind waged this last battle and lost, reason began to assume
its proper place as a tool of the body.
 
        KEEN: "The heart has its reasons that reason knows nothing of"
and so does the rest of the body.
 
        CASTANEDA: That is the point.  The body has a will of its own.
 Or rather, the will is the voice of the body.  That is why don Juan
consistently put his teachings in dramatic form.  My intellect could
easily dismiss his world of sorcery as nonsense.  But my body was
attracted to his world and his way of life.  And once the body took
over, a new and healthier reign was established.
 
        KEEN: Don Juan's techniques for dealing with dreams engaged me
became they suggest the possibility of voluntary control of dream
images.  It is as though he proposes to establish a permanent, stable
observatory within inner space.  Tell me about don Juan's dream training.
 
        CASTANEDA: The trick in dreaming is to sustain dream images
long enough to look at them carefully.  To gain this kind of control
you need to pick one thing in advance and learn to find it in your
dreams.  Don Juan suggested that I use my hands as a steady point and
go back and forth between them and the images.  After some months I
learned to find my hands and to stop the dream.  I became so
fascinated with the technique that I could hardly wait to go to sleep.
 
        KEEN: Is stopping the images in dreams anything like stopping
the world?
 
        CASTANEDA: It is similar.  But there are differences.  Once
you are capable of finding your hands at will, you realize that it is
only a technique.  What you are after is control.  A man of knowledge
must accumulate personal power.  But that is not enough to stop the
world.  Some abandon also is necessary.  You must silence the chatter
that is going on inside your mind and surrender yourself to the
outside world.
 
        KEEN: Of the many techniques that don Juan taught you for
stopping the world, which do you still practice?
 
        CASTANEDA: My major discipline now is to disrupt my routines.
I was always a very routinary person.  I ate and slept on schedule.
In 1965 I began to change my habits.  I wrote in the quiet hours of
the night and slept and ate when I felt the neeed.  Now I have
dismantled so many of my habitual ways of acting that before long I
may become unpredictable and surprising even to myself.
 
        KEEN: Your discipline reminds me of the Zen story of two
disciples bragging about miraculous powers.  One disciple claimed the
founder of the sect to which he belonged could stand on one side of a
river and write the name of Buddha on a piece of paper held by his
assistant on the opposite shore.  The second disciple replied that
such a miracle was unimpressive. "My miracle," he said, "is that when
I feel hungry I eat, and when I feel thirsty I drink"
 
        CASTANEDA: It has been this element of engagement in the world
that has kept me following the path which don Juan showed me.  There
is no need to transcend the world.  Everything we need to know is
right in front of us, if we pay attention.  If you enter a state of
nonordinary reality, as you do when you use psychotropic plants, it is
only to draw back from it what you need in order to see the miraculous
character of ordinary reality.  For me the way to live--the path with
heart--is not introspection or mystical transcendence but presence in
the world.  This world is the warrior's hunting ground.
 
        KEEN: The world you and don Juan have pictured is full of
magical coyotes, enchanted crows and a beautiful sorceress.  It's easy
to see how it could engage you.  But what about the world of the
modern urban person?  Where is the magic there?  If we could all live
in the mountains we might keep wonder alive.  But how is it possible
when we are half a zoom from the freeway?
 
        CASTANEDA: I once asked don Juan the same question.  We were
sitting in a cafe in Yuma and I suggested that I might be able to stop
the world and to see, if I could come and live in the wilderness with
him.  He looked out the window at the passing cars and said: "That,
out there, is your world." I live in Los Angeles now and I find I can
use that world to accommodate my needs.  It is a challenge to live with
no set routines in a routinary world.  But it can be done.
 
        KEEN: The noise level and the constant pressure of the masses
of people seem to destroy the silence and solitude that would be
essential for stopping the world.
 
        CASTANEDA: Not at all.  In fact, the noise can be used.  You
can use the buzzing of the freeway to teach yourself to listen to the
outside world.  When we stop the world the world we stop is the one we
usually maintain by our continual inner dialogue.  Once you can stop
the internal babble you stop maintaining your old world.  The
descriptions collapse.  That is when personality change begins.  When
you concentrate on sounds you realize it is difficult for the brain to
categories all the sounds, and in a short while you stop trying.  This
is unlike visual perception which keeps us forming categories and
thinking.  It is so restful when you can turn off the talking,
categorizing, and judging.
 
        KEEN: The internal world changes but what about the external
one?  We can revolutionize individual consciousness but still not
touch the social structures that create our alienation.  Is there any
place for social or political reform in your thinking?
 
        CASTANEDA: I came from Latin America where intellectuals were
always talking about political and social revolution and where a lot
of bombs were thrown.  But revolution hasn't changed much.  It takes
little daring to bomb a building, but in order to give up cigarettes
or to stop being anxious or to stop internal chattering, you have to
remake yourself.  This is where real reform begins.
        Don Juan and I were in Tucson not long ago when they were
having Earth Week.  Some man was lecturing on ecology and the evils of
war in Vietnam.  All the while he was smoking.  Don Juan said, "I
cannot imagine that he is concerned with other people's bodies when he
doesn't like his own." Our first concern should be with ourselves.  I
can like my fellow men only when I am at my peak of vigor and am not
depressed.  To be in this condition I must keep my body trimmed.  Any
revolution must begin here in this body.  I can alter my culture but
only from within a body that is impeccably tuned-in to this weird
world.  For me, the real accomplishment is the art of being a warrior,
which, as don Juan says, is the only way to balance the terror of
being a man with the wonder of being a man.
 



Обращений с начала месяца: 169, Last-modified: Sat, 25 Dec 1999 16:35:42 GMT
 
 
 

Грасиела Корвалан: интервью с Карлосом Кастанедой

 
 
-----------------------------------------------------------
 Оригинал этого текста расположен на странице
 http://scil.npi.msu.su/pub/religion/impersonal/ano/skamejka.html
 Spellcheck: Дмитрий Боровик
-----------------------------------------------------------
 
        1980-1981 год.
 
 
        Карлос  Кастанеда  известен  всему  миру, он автор семи
бестселлеров, в которых он рассказывает  о  Тольтекской  магии.
Некоторые   считают,  что  он  является  главным  катализатором
основного  направления  в  метафизике,  которое   появилось   в
последнее  десятилетие.  Грасиела Корвалан является профессором
испанского языка в  Вебстерском  колледже  в  Сент-Луисе,  штат
Миссури.  В  настоящее  время  Грасиела  работает  над  книгой,
которая состоит из серии интервью  с  мистическими  мыслителями
Америки.  Однажды  она  написала  письмо  Карлосу  Кастанеде  с
просьбой дать ей интервью. Одним вечером Карлос позвонил  ей  и
сказал, что принимает ее просьбу. Он также объяснил, что у него
есть   друг,   который   собирает   для  него  почту,  пока  он
путешествует. Когда он возвращается, то обычно достает из  кипы
писем  два письма, на которые отвечает, ее письмо оказалось как
раз одним  из  них.  Он  обзяснил  также,  что  он  обрадовался
возможности дать ей интервью, потому что она не имела отношения
к официальной прессе. Он назначил Грасиеле встречу в Калифорнии
на  территории колледжа УКЛА. Он попросил также, чтобы интервью
было сначала опубликовано на испанском языке, впервые  Грасиела
опубликовала его в Аргентинском журнале "Mutantian".
 
 
        Начало интервью:
 
        Около часу дня я и мой друг приехали в колледж УКЛА. До
этого мы  были  в  пути  около  двух  часов.  Следуя  указаниям
Кастанеды, мы подъехали к будке охранника, около  автомобильной
стоянки   рядом   с  колледжем.  Было  около  пятнадцати  минут
четвертого.  Мы  нашли  более  или  менее  тенистое   место   и
остановились там.
 
        Примерно  в  четыре часа я оглянулась и увидела, что он
идет по направлению к машине. Кастанеда был одет в синие джинсы
и  розовую  куртку   с   открытым   воротом.   После   взаимных
приветствий, я спросила его, можно ли мне во время нашей беседы
использовать  магнитофон.  У  нас  был  магнитофон в машине, мы
взяли его на тот случай, если он нам разрешит. -- Нет, лучше не
надо, -- сказал он, пожав плечами. Мы подошли к  машине,  чтобы
взять с собой наши блокноты и книги.
 
        Так  как  мы  были  очень заняты нашими бумагами, то мы
попросили его вести машину. Он хорошо знал эту дорогу.  --  Вон
там  очень  красивые  берега  реки, -- сказал он, показав рукой
куда-то в сторону.
 
        С самого  начала  Кастанеда  задал  тон  и  тему  нашей
беседы.  Также  оказалось,  что  все вопросы, которые я с таким
усердием готовила,  оказались  мне  не  нужны.  В  ходе  нашего
телефонного   разговора  он  предупредил  меня,  что  хотел  бы
поговорить с  нами  о  том  проекте,  в  котором  он  принимает
участие,  и  о  серьезности  и  важности  его  исследований. Мы
разговаривали на испанском, которым он владеет очень живо  и  с
большим  чувством  юмора.  Кастанеда настоящий мастер искусства
разговора. Мы разговаривали с ним семь часов, и за это время ни
его энтузиазм, ни наше внимание ничуть  не  ослабли.  Часто  он
начинал  употреблять типичные аргентинские выражения, что можно
было расценить как дружеский жест по отношению к нам,  ведь  мы
были аргентинцами.
 
        В  этот  вечер  Кастанеда  старался  вести  разговор на
уровне, который трудно назвать интеллектуальным в общем  смысле
этого  слова.  Хотя он очевидно много читает и знаком с разными
течениями современной мысли,  он  ни  разу  не  привел  никаких
сравнений  с  другими  традициями  прошлого  и  настоящего.  Он
передает нам "учение тольтеков" посредством конкретных образов,
которые теряют  свое  значение,  если  пытаться  трактовать  их
умозрительно.  Таким образом Кастанеда не только послушен своим
учителям, но и полностью верен тому пути, который он выбрал, он
не хочет загрязнять свое учение какими либо чуждыми идеями.
 
        Он спросил  нас  о  причинах,  которые  вызвали  у  нас
интерес  к  нему.  Он  уже  знал о моих планах и проекте книги,
которая должна была содержать в себе интервью. Помимо всех этих
деловых  соображений,  мы  считали,  что  его  книги,   которые
повлияли  так  сильно  на нас и на многих других, имеют большое
значение. Нас очень интересовало, что же  было  источником  его
учения.
 
      Тем временем, мы приехали на берег реки и расположились в
тени деревьев. -- Дон Хуан дал мне все, -- начал  говорить  он,
--  Когда  я  встретил  его, меня не интересовало ничего, кроме
антропологии, но  встреча  с  ним  изменила  меня.  И  то,  что
произошло со мной я не променяю ни на что.
 
        Дон  Хуан  присутствовал  с  нами.  Мы  чувствовали это
каждый раз, когда Кастанеда  упоминал  или  вспоминал  его.  Он
сказал  нам,  что  дон  Хуан учил его, что существует целостная
совершенная энергия,  которая  позволяет  отдавать  себя  всего
каждый настоящий момент. -- Отдавать себя всего в каждый момент
-- это  его  принцип,  его  правило,  --  сказал он. -- То, что
представляет собой дон Хуан, нельзя объяснить или понять,  "это
просто есть".
 
        В книге "Второе кольцо силы" Кастанеда дает одну особую
характеристику  дона  Хуана  и  дона Хенаро. -- Никто из нас не
обладает тем безраздельным вниманием, каким обладали дон Хуан и
дон Хенаро.
 
        Книга "Второе кольцо силы" очень  меня  заинтересовала,
особенно  после  второго  прочтения,  и  вызвала  у  меня много
вопросов, но также я слышала и много неблагоприятных отзывов  о
ней.  У  меня  тоже возникли некоторые сомнения. Я сказала ему,
что мне больше нравится "Путь в Икстлан",  хотя  я  и  не  знаю
почему.  Кастанеда выслушал меня и ответил на мои слова жестом,
который казалось означал: -- А что мне делать со  вкусами  всех
остальных людей? -- Я попыталась объяснить свою мысль, -- Может
быть  то, что мне нравится именно эта книга, связано с любовью,
которую я тогда чувствовала. -- Кастанеда скривил лицо. Ему  не
понравилось  слово  любовь. Возможно, что для него оно означало
романтическую  любовь,  сентиментальность  или  даже  слабость.
Пытаясь  как-то  оправдать  свои слова, я сказала что финальная
сцена "Пути в Икстлан" наполнена энергией. --  Да,  энергия  --
это подходящее слово, -- сказал он на это.
 
        Продолжив  разговор  об  этой книге, я сказала ему, что
некоторые сцены мне показались очень гротескными, и я не  могла
понять этого. Кастанеда согласился со мной. -
- Да,  поведение  этих женщин действительно гротескно и ужасно,
но  это   было   необходимо,   чтобы   вступить   с   ними   во
взаимодействие. -- Кастанеда нуждался в таком шоке.
 
        -- Без   противника  мы  ничто,  --  продолжал  он.  --
Противник должен быть человеком, жизнь -- это война, мир -- это
аномалия. -- Говоря о пацифизме, он назвал его "абсурдным",  по
его мнению человек предназначен для "успехов и сражений".
 
        Не  сдержавшись, я сказала ему, что не могу согласиться
с тем, что пацифизм абсурден.  --  Как  насчет  Ганди,  что  вы
думаете о нем? -- спросила я.
 
        -- Ганди  не  пацифист, а один из самых великих воинов,
которые когда-либо существовали, и какой воин!
 
        Я поняла, что Кастанеда придает словам особое значение,
пацифизм, который он  имел  в  виду,  не  мог  быть  пацифизмом
слабых,  тех,  у  которых  кишка  тонка,  чтобы быть, и поэтому
занимающихся чем-то еще, тех кто ничего не делает, потому что у
них нет цели или жизненной энергии, такой пацифизм предполагает
полное самооправдание и гедонистическое отношение к  жизни.  --
Да,  напичканные наркотиками гедонисты! -сказал он, имея в виду
наше общество, в котором так мало ценностей, воли и энергии.
 
        Кастанеда не стал более углубляться в разговор  на  эти
темы, и мы не стали просить его об этом.
 
        Я   поняла,   что  цель  воина  состоит  в  том,  чтобы
освободить себя от человеческой природы, но необычные  суждения
Кастанеды  смутили  меня. Тем не менее, мало помалу, я начинала
понимать, что человек успехов и сражений, это только  начальный
уровень.  --  Нельзя  перейти  на  другую  сторону,  не потеряв
человеческую форму, -- говорит Кастанеда.
 
        Меня интересовали некоторые не до  конца  понятные  мне
аспекты  его  книг,  и  я  спросила его о тех пустотах, которые
возникают в людях, у которых родились дети.
 
        --Да, есть разница между людьми, у которых есть дети, и
теми у кого их нет, - сказал  Кастанеда.  --  Чтобы  пройти  на
цыпочках  мимо  Орла,  человек  должен  быть полным. Человек, у
которого есть пустоты, не может избежать Орла.
 
        Метафору, описывающую Орла,  он  объяснил  нам  немного
позже.  В этот момент я пропустила мимо ушей его слова об Орле,
потому что все мое внимание было приковано к другой теме.
 
        -- Что вы можете сказать об отношении Доньи  Соледад  и
Ла Горды к своим дочерям? -- спросила я его. Я не могла понять,
что  это значит, забрать у детей то острие, которое они взяли у
родителей при рождении.
 
        Кастанеда сказал, что он сам еще не до  конца  все  это
понял.  Тем  не  менее,  он  настаивает  на том, что существует
определенная разница между людьми у которых есть дети, и теми у
кого их нет.
 
        -- Дон Хенаро -- просто сумасшедший! В отличие от  него
дон  Хуан  --  это  серьезный сумасшедший, который продвигается
медленно, но достигает цели. В конце концов  оба  они  достигли
цели... -- говорит он.
 
        -- Как  и  у  дона Хуана, у меня раньше тоже были дыры,
мне нужно было следовать пути. У  Хенарос  была  совсем  другая
ситуация. Хенорос более нервные и быстрые, у них есть та особая
острота,  которой  нет  у  нас, они очень непостоянны, ничто не
может их удержать.
 
        -- У тех же, у кого как у меня или Ла Горды есть  дети,
есть  другие  качества,  которые компенсируют недостатки. Такие
люди более устойчивы, и несмотря  на  то,  что  их  путь  очень
длинный  и  трудный,  они тоже в конце концов прибывают к цели.
Вообще говоря, тот человек у  которого  были  дети,  знает  как
заботиться об окружающих. Это не значит конечно, что человек, у
которого  не  было  детей,  не  знает  как заботиться о других,
просто есть некоторая разница...
 
        -- В общем никто не знает,  что  он  делает,  никто  не
сознает  своих  действий, и потом он за это расплачивается. И я
тоже не  знал,  что  я  делаю,  --  воскликнул  Кастанеда,  без
сожаления говоря о своей личной жизни.
 
        -- Когда  я  родился,  то я все взял у своих родителей.
Они многое потеряли из за этого. Для них было бы очень  хорошо,
если  бы  я  вернул им ту остроту, которую я взял у них. Теперь
уже мне  нужно  вернуть  ту  остроту,  которую  я  потерял,  --
объясняет он.
 
        Мы  спросили  его,  является  ли  наличие пустот чем-то
непоправимым. -- Нет, это можно исправить, в жизни  нет  ничего
бесповоротного. Всегда можно вернуть то, что нам не принадлежит
и восстановить то, что нам необходимо, -- сказал он.
 
        Идея  восстановления целостности связана с продвижением
по  "Пути  знания",   на   котором   недостаточно   знать   или
практиковать  одну  или  большее  число  техник,  а  необходима
индивидуальная и полная трансформация человека.  С  этой  точки
зрения   жизнь   человека   выглядит   как   всеохватывающий  и
последовательный образ жизни, подчиненной конкретной  и  четкой
цели.
 
        После  небольшой  паузы,  я  спросила  его, была ли его
книга  "Второе  кольцо  силы"  переведена  на  испанский  язык.
Кастанеда  ответил,  что  у одного испанского издательства есть
права на издание этой книги, но он  не  уверен,  вышла  ли  эта
книга в свет.
 
        -- Перевод на испанский сделал мой друг, которого зовут
Хуан Товар.  Он  использовал мои записи на испанском, которые я
ему предоставил, те самые записи, относительно которых у многих
критиков возникали сомнения.
 
        -- Мне кажется,  что  перевод  на  португальский  очень
хорошо выполнен, -- сказала я.
 
        -- Да,  --  сказал  Кастанеда.  --  Он сделан на основе
французского перевода, действительно, он очень хорошо сделан.
 
        В Аргентине две его первые книги  были  запрещены.  Мне
показалось,   что  причиной  послужило  упоминание  наркотиков.
Кастанеда не знает причины запрета.
 
        -- Мне кажется, что это работа Матери Церкви, -- сказал
он.
 
        В  самом  начале  нашей  беседы  он  сказал  что-то   о
тольтекском   знании.   В  книге  "Второе  кольцо  силы"  также
говорится о тольтеках и о том как "быть тольтеком". -- Что  это
значит -- быть тольтеком? -- спросила я его.
 
        Кастанеда  объяснил,  что  слово  тольтек имеет широкое
значение. Можно сказать о ком-то, что он тольтек, так же как  о
некоторых говорят, что он демократ или философ. Тот контекст, в
каком  он  использует  это  слово, не имеет ничего общего с его
антропологическим значением. С точки зрения  антропологии,  это
слово означает индейскую культуру севера и юга Мексики, которая
переживала  период  упадка  в  момент  покорения  и колонизации
Америки Испанией.
 
        -- Тольтеками называют тех, кто знает тайну  созерцания
и  сновидения.  Тольтеки  также  представляют  собой  небольшую
группу,  которая  знает,  как  поддерживать   живой   традицию,
насчитывающую 3000 лет.
 
        Так как моя работа была связана с изучением мистических
идей, меня  в частности всегда интересовало происхождение любой
традиции, я спросила его,
 
     --  Верите ли вы, что тольтекская традиция содержит в себе
учение, которое характерно именно для Америки?
 
        -- Тольтеки поддерживают живой  традицию,  которая  без
сомнения,  характерна  для  Америки.  Хотя,  возможно,  древние
американцы и могли что-то вынести за пределы Америки, пересекая
Берингов пролив, но это было много тысяч лет назад и теперь это
только теория и ничего больше.
 
        В книге "Сказки о силе" дон Хуан рассказывает Кастанеде
о "магах", о тех "людях знания", которых  во  времена  конкисты
белые  люди  не  смогли  уничтожить,  потому  что не знали о их
существовании и не могли  заметить  все  непостижимые  идеи  их
мира.
 
        -- Кто  принадлежит  к нации тольтеков? Работают ли они
вместе и где? -- спросила я.
 
        Кастанеда сказал, что  сейчас  он  отвечает  за  группу
молодых  людей,  которые  живут в районе Чайпас на юге Мексики.
Они все переехали туда, потому что именно  там  живет  женщина,
которая их учит.
 
        -- Когда  вы  вернулись?  --  Я  почувствовала, что мне
хочется спросить его  об  этом,  когда  я  вспомнила  последний
разговор  между  Кастанедой  и  сестричками в самом конце книги
"Второе кольцо Силы". -- Вы вернулись сразу же, как вас просила
об этом Горда? -- спросила я.
 
        -- Нет, я не вернулся  сразу  же,  но  я  вернулся,  --
смеясь,  ответил  он.  Я  вернулся,  чтобы  выполнить  до конца
задание, от которого не могу отказаться. Группа состоит  из  14
человек. Хотя основное ядро составляют 8 или 9 человек, все они
необходимы  для  выполнения  тех  задач,  которые  возложены на
каждого. Если каждый из них  будет  достаточно  безупречен,  то
можно помочь очень многим людям.
 
        -- Восемь  -- это магическое число, -- сказал он. Также
он  утверждает,  что  тольтек  не  может  добиться  свободы   в
одиночку,  а  уходит вместе с основным ядром. Необходимо также,
чтобы кто-то остался, для  того,  чтобы  поддерживать  традицию
живой.  Группа не обязательно должна быть большой, но каждый из
тех кто в ней состоит, необходим для выполнения главной задачи.
 
        -- Ла Горда и я ответственны за достижение цели. Ну, на
самом деле ответственен  я,  но  она  много  мне  помогает,  --
обзяснил Кастанеда.
 
        Позже он рассказал нам о членах своей группы, о которых
мы знали  из его книг. Он сказал нам, что дон Хуан был индейцем
Яки из штата Сонора,  Паблито  был  индейцем  племени  Михтеко,
Нестор  был  Масатеком  (из  Масатлана,  провинции  Синалеа), и
Бениньо был  из  племени  Цоцилей.  Он  особо  подчеркнул,  что
Хосефина  была  мексиканкой,  а  не индеанкой, и что один из ее
дедушек был французом. Ла  Горда,  так  же  как  Дон  Хенаро  и
Нестор, была из племени Масатек.
 
        -- Когда   я   впервые  встретил  Ла  Горду,  она  была
необъятной толстухой, которую жизнь довела почти  до  животного
состояния,  --  сказал  он.  -- Те, кто знаком с ней теперь, не
могут даже представить, что она та же, что и раньше.
 
        Мы хотели узнать, на каком  языке  он  разговаривает  с
людьми  из  своей  группы,  и  на  каком  языке  они чаще всего
разговаривают между собой. Я напомнила ему, что в некоторых его
книгах есть ссылки на некоторые индейские языки.
 
        -- Мы разговариваем между собой по-испански, --  сказал
он.  --  Кроме  того  Хосефина и женщина-тольтек не индеанки. Я
очень  плохо  говорю  по  индейски,  разве  что  могу   сказать
отдельные  фразы,  вроде приветствий и других выражений. Я знаю
слишком мало, чтобы поддерживать разговор. -- Я воспользовалась
паузой в разговоре и  спросила  его,  доступна  ли  та  задача,
которую  они  выполняют всем людям, или с ней имеют дело только
избранные. Уместно ли учение тольтеков,  и  имеет  ли  ценность
опыт его группы для всего человечества? Кастанеда объяснил нам,
что каждый из членов группы выполняет свою особую задачу, как в
районе Юкатана, так и в других районах Мексики.
 
        Когда  кто-либо  выполняет  задание, он многому учится,
открывает  для  себя  много  вещей,  применимых   к   ситуациям
повседневной жизни.
 
        -- Например,  Хенарос  играют  в  музыкальной группе, с
которой они гастролируют вдоль границы. Вы понимаете,  что  они
видят  очень  много  людей  и  с  многими общаются. Всегда есть
возможность передать знание. Всегда можно помочь одним  словом,
одним  небольшим  намеком,  каждый,  кто  честно выполняет свою
задачу, делает это. Все люди  могут  учиться.  У  каждого  есть
возможность стать воином.
 
        -- Каждый   может   принять   решение   стать   воином.
Единственное, что для этого нужно --  это  непоколебимо  желать
этого.  Можно  сказать,  что  нужно иметь непоколебимое желание
быть свободным. Это не просто. Мы постоянно ищем  оправданий  и
пытаемся   избежать   свободы.  Разуму  это  удается,  но  тело
чувствует все, тело учится быстро и легко, -- сказал он.
 
        -- Тольтек не может тратить свою энергию  на  глупости,
-- продолжал  он.  -- Я был одним из тех, кто не может жить без
друзей. Я даже в кино не мог пойти один. --  Дон  Хуан  однажды
сказал  ему, что он должен расстаться со всеми кого он знает, и
в частности с теми друзьями, с которыми у него теперь не  может
быть  ничего общего. Долгое время он никак не мог согласиться с
этим, пока наконец не реализовал это на практике.
 
        -- Однажды, вернувшись в Лос-Анджелес, я остановился за
квартал до своего дома и позвонил. В этот день, как  обычно,  в
моем  доме  было полно народу. Я попросил одного из моих друзей
набрать в сумку некоторые вещи  и  принести  их  мне.  Также  я
сказал  им,  что  остальные  вещи  -- пластинки, книги и другие
вещи, они могут взять себе. Конечно мои друзья мне не  поверили
и взяли все как бы взаймы, -- пояснил Кастанеда.
 
        Расставание  со  своей библиотекой и пластинками -- это
разрыв со своим прошлым, целым миром идей и эмоций.
 
        -- Мои друзья решили, что я сошел с  ума  и  надеялись,
что   однажды  мое  безумие  окончится  и  я  "вернусь".  Через
двенадцать лет Кастанеда снова  встретился  с  ними.  Он  нашел
сначала  одного  из  своих старых друзей, и через него вышел на
остальных. Они встретились все вместе, чтобы вместе  поужинать.
Они очень хорошо провели этот день, много сьели и много выпили.
-- Снова  оказаться рядом с ними спустя много лет было способом
высказать мою благодарность  за  их  дружбу,  которую  они  мне
предлагали  раньше,  --  сказал  Кастанеда.  --  Теперь они все
взрослые,  у  них  у  всех  семьи,  дети...  Но  я  должен  был
обязательно  поблагодарить  их.  Только  так я мог окончательно
расстаться с ними и закончить эту стадию моей жизни.
 
        Возможно, друзья  Кастанеды  не  поняли  того,  что  он
сделал,  но  то,  что  он  хотел  их поблагодарить, было просто
замечательно. Кастанеда не притворялся, а искренне поблагодарил
их за дружбу и, сделав это,  внутренне  освободился  от  своего
прошлого.
 
        Затем  мы  стали  говорить про любовь, про то что часто
имеют в виду  под  этим  словом.  Он  рассказал  нам  несколько
анекдотов  из  жизни своего дедушки-итальянца и о своем отце --
"таком типичном Богемце". -- О, любовь, любовь!  --повторил  он
несколько    раз.   Все   его   комментарии   развенчивали   те
представления о любви, которые обычно так распространены.
 
        -- Я дорого заплатил  за  то,  чему  научился.  Я  тоже
томился  от  любви.  Дону  Хуану  пришлось изрядно потрудиться,
чтобы дать мне понять, что нужно разорвать некоторые  связи.  Я
расстался  со  своей девушкой следующим образом. Я пригласил ее
пообедать со мной в ресторане. Во время обеда произошло то  же,
что  и  всегда,  она  стала  кричать  на  меня  и всячески меня
оскорблять. Я воспользовался случаем и под тем  предлогом,  что
мне  нужно что-то взять в машине, ушел и не вернулся. Перед тем
как уйти,  я  спросил  ее,  есть  ли  у  нее  деньги,  я  хотел
убедиться,  что  она  сможет  расплатиться и вернуться домой на
такси. С тех пор я ее не видел, -- сказал он.
 
        -- Вы  можете  мне  не  верить,   но   тольтеки   очень
аскетичны, -- сказал он.
 
        Не  подвергая  его  слова  сомнению,  я  тем  не  менее
сказала, что если судить об этом по книге "Второе кольцо силы",
то это вовсе не очевидно. -- Более того, --  сказала  я.  --  Я
считаю  что  в  ваших  книгах  многие  сцены  и взаимоотношения
вызывают смущение.
 
        -- Как по вашему я могу выразиться яснее? -- спросил он
меня. -- Я не мог сказать, что взаимоотношения между нами  были
безупречны,  потому что никто бы не только не поверил мне, но и
не понял бы, что я имею в виду.
 
        Кастанеда считает, что  мы  живем  в  "обанкротившемся"
обществе.  То, о чем мы разговаривали в этот вечер, большинство
не понимает.  Поэтому  Кастанеде  приходится  прислушиваться  к
просьбам издателей, которые, в свою очередь стараются следовать
вкусам своих читателей.
 
        -- Людей   интересуют   другие   вещи,   --   продолжал
Кастанеда. -- Однажды, например, я зашел в  книжный  магазин  в
Лос-Анджелесе  и  стал  листать  журналы,  лежащие  в  углу.  Я
обнаружил  в  них  большое  число  фотографий   с   обнаженными
женщинами...  и мужчинами. Я даже не знаю что сказать. На одной
из фотографий был мужчина, который натягивал провода,  стоя  на
лестнице. На нем был одет защитный шлем и пояс с инструментами,
больше на нем ничего не было. Ужас! Такие вещи просто не должны
существовать!  Женщины  прекрасны...  но мужчины! У женщин есть
соответствующий  опыт  в  такого  рода  вещах.  Такая  роль  не
оставляет ни малейшей возможности к импровизации.
 
        -- В  первый  раз  я  слышу,  что  поведение  женщин не
допускает импровизации, для меня это что-то  совсем  новое,  --
сказала я.
 
        Кастанеда  объяснил  нам,  что  тольтеки  считают  секс
огромной тратой энергии, которая необходима для других целей. С
этой точки  зрения  становятся  понятными  его  утверждения  об
аскетических отношениях между членами группы.
 
        -- С мирской точки зрения, жизнь которой живет группа и
взаимоотношения  между  ее  членами -- это что-то неслыханное и
неприемлемое. Я тоже никак не мог в это поверить. У  меня  ушло
много  времени на то, чтобы все это понять, но в конце концов я
согласился с этим, -- сказал Кастанеда.
 
        Кастанеда уже говорил нам  до  этого,  что  человек,  у
которого появляются дети, теряет особую остроту. Это происходит
потому, что "острота" -- это особая сила, которую дети забирают
у  своих  родителей,  просто  родившись  на  свет. Эта пустота,
которая  образуется  в  человеке,  должна  быть  заполнена  или
восстановлена.  Необходимо  восстановить  ту  силу,  которую вы
потеряли. Он также дал нам понять, что  длительные  сексуальные
взаимоотношения партнеров приводят к энергетическому истощению.
При  взаимоотношениях  всплывает  разница между партнерами, это
приводит к тому, что некоторые качества  партнера  отвергаются.
Поэтому,   когда   рождается   ребенок,   то   каждый   партнер
инстинктивно выбирает для него то, что ему  больше  нравится  у
другого, но нет никакой гарантии, что выбор будет действительно
правильным.   --   С   точки   зрения  рождения  ребенка  лучше
случайность, -- считает Кастанеда. Он попытался  объяснить  нам
это  еще  более  подробно, но снова предупредил, что ему самому
многое в этом не понятно.
 
        Кастанеда описал нам группу людей, образ жизни  которых
для любого среднего человека показался бы крайностью. Нас очень
интересовало происхождение этого знания. -- Какова главная цель
тольтеков? Какую цель преследуете лично вы? -- Спросили мы его,
нам  было  интересно  почувствовать здравый смысл в том, что он
говорит.
 
        -- Цель состоит в том, чтобы покинуть этот мир, взяв  с
собой  то, чем вы являетесь и не взять с собой ничего большего,
чем то, чем вы являетесь. Вопрос не в том, чтобы взять что-либо
или оставить что-либо. Дон Хуан полностью покинул этот мир.  Он
не  умер,  потому  что  тольтеки не умирают. -- В книге "Второе
кольцо силы" Ла Горда обзясняет Кастанеде деление мира  на  две
части  "тональ"  и  "нагуаль".  Воин  достигает  сферы  второго
внимания в тот момент, когда  он  "сметает  все  с  поверхности
стола". Второе внимание объединяет два внимания в одно целое, и
это  единство  называется  целостностью  самого  себя. В той же
книге  Ла  Горда  говорит  Кастанеде  --  Когда   маги   учатся
"сновидеть",  то  они  сливают  воедино оба своих внимания, нет
необходимости в том,  чтобы  отдавать  предпочтение  одному  из
них...  маги  не  умирают...  Я  не говорю, что мы не умрем, мы
ничто, мы глупцы, мы простофили, мы ни здесь ни там. У магов же
внимания слиты настолько тесно, что  возможно  они  никогда  не
умрут.
 
        Согласно  Кастанеде,  точка  зрения, что мы свободны --
это иллюзия и абсурд. Он постарался  объяснить  нам,  что  наше
обычное  восприятие  нас  обманывает  и дает нам увидеть только
часть того, что происходит на самом деле.
 
        -- Обычное восприятие не позволяет нам  видеть  правду.
Должно  быть что-то большее, чем просто гулять по Земле, есть и
размножаться, -- сказал Кастанеда. --Что означает все  то,  что
нас сейчас окружает? -- спросил он нас. Я поняла его слова, как
намек  на всеобщую бесчувственность и скуку повседневной жизни.
Наши обычные ощущения представляют собой некоторое  соглашение,
к  которому  мы  приходим в ходе длительного процесса обучения,
который заставляет нас поверить, что обычное восприятие --  это
единственная правда.
 
        -- Искусство   мага  состоит  в  том,  чтобы  научиться
обнаруживать и разрушать эти стереотипы восприятия,  --  сказал
он.
 
        Кастанеда  считает,  что  Эдмунд  Гуссерль  был  первым
западным ученым,  который  понял,  что  существует  возможность
"откладывания   суждений".   В   своей   книге   "Идеи   чистой
феноменологии и феноменологической философии"  (1913)  Гуссерль
изучает       вопросы       "феноменологической      редукции".
Феноменологический метод дает представление  о  тех  элементах,
которые поддерживают наше обычное восприятие.
 
        Кастанеда  считает,  что феноменология дала ему хорошее
теоретическое  и  методологическое  обрамление  для  восприятия
учения  дона Хуана. В феноменологии, акт познания зависит не от
восприятия, а от намерения воспринимающего.  Восприятие  всегда
меняется  в  зависимости от истории или от приобретенных знаний
субъекта  и  всегда  входит  в  определенное  русло.    самим
предметам!"  --  так звучит главное правило феноменологического
метода.
 
        -- Задача дона Хуана по отношению ко  мне,  состояла  в
том,  чтобы  мало-помалу разрушить мои предрассудки восприятия,
достигнув  тем  самым   полного   разрыва.   --   Феноменология
откладывает  в  сторону  "суждения"  и ограничивает все простым
актом намерения. -- Так, например, я создаю  такой  объект  как
дом.  Влияние феноменологии при этом минимально. "Намерение" --
это то, что трансформирует мое  отношение  в  нечто  совершенно
конкретное и исключительное. --
 
        Кастанеда  считает, что феноменология, бесспорно, имеет
малую методологическую ценность.  Гуссерль  не  смог  превзойти
уровень  теории,  и  как  следствие  этого  мало соприкасался с
людьми в своей повседневной жизни.
 
        Кастанеда считает, что в  настоящее  время  большинство
людей  на  Западе  являются людьми политики. "Человек политики"
представляет собой нашу цивилизацию в миниатюре. -- Учение дона
Хуана открывает дверь для более интересного человека, человека,
который все еще живет в магическом мире вселенной.
 
        Размышляя  позже   над   его   определением   "человека
политики", я вспомнила книгу Эдуарда Шпрангера "Формы жизни", в
которой  он  говорит,  что жизнь "человека политики" состоит из
взаимоотношений, основанных на силе  и  соперничестве.  Человек
политики  --  это  человек  власти,  чья  сила держит под своим
контролем столько конкретной реальности, сколько живых  существ
ее населяет.
 
        С  другой стороны мир дона Хуана -- это магический мир,
населенный сущностями и силами.
 
        -- Вызывает восхищение то, -- сказал Кастанеда. --  Что
хотя   с   точки   зрения   повседневного  мира  дон  Хуан  был
сумасшедшим, никто не мог этого  заметить.  Дон  Хуан  выглядел
всегда  очень  по мирски... в течении часа, в течении месяца, в
течении 60 лет. Никто не мог застать его врасплох! Дон Хуан был
безупречен, потому что он знал, что  все  преходяще,  и  что  в
конце  концов все проходит, и остается только красота. Дон Хуан
и дон Хенаро очень любили красоту.
 
        Восприятие и концепции реальности  и  времени,  которые
были у дона Хуана несомненно сильно отличались от наших обычных
представлений.  Дон  Хуан  безупречен,  но  это  не  мешает ему
говорить, что с "этой стороны" все очень мимолетно.
 
        Кастанеда описывает вселенную разделенной на две части:
правую и левую стороны. Правая  относится  к  тоналю,  левая  к
нагуалю.
 
        В  "Сказках  о  силе"  дон  Хуан  пространно  объясняет
Кастанеде существование двух половин  "пузыря  восприятия".  Он
говорит,  что  долг  учителя  состоит  в  том,  чтобы тщательно
очистить правую сторону "пузыря", а затем перевести  "все,  что
там  осталось"  на  другую  сторону.  Другая  сторона,  которая
остается свободной, может быть заполнена тем, что маги называют
волей. Все это очень трудно объяснить, потому что слова  теряют
свою  адекватность,  когда  мы  сталкиваемся с этими понятиями.
Левая часть вселенной предполагает отсутствие слов, а без  слов
мы  не можем думать, остаются только действия. -- В другом мире
действует тело, -- говорит Кастанеда. -- Телу не  нужны  слова,
чтобы понимать. --
 
        В  магической  вселенной  Дона  Хуана обитают сущности,
которых называют "союзники", или  "теневые  существа",  которых
можно  захватывать.  Можно  придумать  много  объяснений  этому
явлению,  Кастанеда  считает,  что  это  связано  со  строением
человека. Важно понять, что возможен целый диапазон объяснений,
которые  могут обосновать существование этих "теневых существ".
Потом я спросила его, что такое познание  при  помощи  тела,  о
котором  он  писал  в  своих  книгах.  --  Для  вас тело -- это
инструмент познания?
 
        -- Да,  конечно!  Тело   многое   знает,   --   ответил
Кастанеда.  Он  рассказал  нам,  что  часть  ноги, от колена до
лодыжки, содержит в  себе  особый  центр  памяти.  Можно  также
научиться  использовать  свое  тело  для того чтобы захватывать
союзников.
 
        -- Учение дона  Хуана  превращает  тело  в  электронный
"сканнер",  --  сказал  он,  пытаясь  найти подходящее слово на
испанском, чтобы сравнить тело с электронным  телескопом.  Тело
может воспринимать реальность на разных уровнях, которые в свою
очередь   открывают   нам   другие  формы  материального  мира.
Очевидно,  что  в  представлении   Кастанеды,   тело   обладает
возможностями  восприятия  и движения, которые для нас являются
необычными. Стоя перед нами, он показал рукой на  свою  ногу  и
лодыжку,  и  рассказал  нам  о возможностях этой части тела и о
том, сколь мало мы имеем об этом представления.
 
        -- В Тольтекской традиции ученик  старается  развить  в
себе  эти  способности,  дон  Хуан начинал свою работу именно с
этого, -- сказал он.
 
        Размышляя над его словами, я стала проводить  параллели
между   Тантрической  Йогой  и  "чакрами",  которые  необходимо
пробуждать путем специальных ритуалов. В книге Мигуэля  Серрано
"Герметический  Центр" можно прочитать, что чакры -- это центры
сознания. В той же книге, Карл Юнг упоминает рассказ Серрано  о
его  беседе  с  вождем  племени  Пуэбло,  по имени Оквиан Биано
(Горное озеро). Он сказал, что по его мнению белые люди  всегда
чем-то  взволнованы, всегда чего-то ищут, чего-то хотят. Оквиан
Биано считал белых сумасшедшими, потому что только  сумасшедшие
люди   могут   считать,  что  они  думают  головой.  Эти  слова
индейского вождя сильно удивили Мигуэля, и он спросил его,  чем
Оквиан думает сам. Он сказал, что думает сердцем.
 
        Путь  воина  очень  длинный  и  требует  от него полной
самоотдачи. У воина четкие цели и чистые побуждения.
 
        -- Какова ваша цель? -- спросила я.
 
        -- Похоже,  что  цель  состоит  в  переходе  на  другую
сторону,   на   левую   половину  вселенной.  Нужно  попытаться
приблизиться к Орлу и постараться избежать его, не позволив ему
поглотить  нас.  Цель  состоит  в  том,  чтобы  прокрасться  на
цыпочках с левой стороны Орла.
 
        -- Знаете ли вы, -- продолжал он, пытаясь обзяснить нам
образ Орла,  --  Что  есть  сущность, которую тольтеки называют
Орлом. Видящие смогли увидеть его как огромный черный  предмет,
уходящий  в  бесконечность,  который пересечен линиями света. У
него черные крылья и  светящаяся  грудь,  поэтому  его  назвали
Орлом.
 
        -- Также они увидели огромный нечеловеческий глаз Орла.
Орел не испытывает  жалости, все живое представлено в Орле. Эта
сущность содержит в себе всю  красоту,  которую  может  создать
человек,  и  все  то  безобразное,  что  по  правде  говоря, не
относится к человеку. Орел невероятно массивен, черен и объемен
по сравнению с той небольшой  частью,  которая  присутствует  в
человеческом  существе.  То в Орле, чему соответствует человек,
слишком ничтожно по сравнению со всем остальным.
 
        -- Орел притягивает всю жизненную силу, которая  готова
исчезнуть,  потому что он питается этой энергией, -- сказал он.
Орел подобен огромному магниту, который  собирает  все  частицы
света,  которые представляют собой жизненную энергию всего, что
умирает.
 
        В то время, когда Кастанеда  рассказывал  об  Орле,  он
имитировал   пальцами   голову   Орла,  который  с  невероятным
аппетитом клюет пространство прямо перед собой. -- Я всего лишь
повторяю вам то, что рассказали мне дон Хуан и  другие  маги  и
ведьмы!  --  воскликнул он. -- Они используют метафору, которая
для меня непостижима.
 
        -- Кто такой хозяин человека? Что это такое, что  имеет
над  нами власть? -спросил он нас. Я перестала говорить и стала
внимательно его слушать, потому что мы стали говорить на  тему,
по которой мы могли задавать вопросы.
 
        -- Наш  хозяин  не  может быть человеком, -- сказал он.
Похоже, что тольтеки называют  хозяина  человека  "человеческим
шаблоном".  --  Все  на этой земле --растения, животные и люди,
имеют свой шаблон.  "Человеческий  шаблон"  одинаков  для  всех
людей,  мой и ваш шаблоны одинаковы, -- продолжал объяснять он.
-- Но у  каждого  он  проявляется  и  действует  по  разному  в
зависимости от развития человека.
 
        Хотя   это   и  расходится  со  словами  Кастанеды,  мы
интерпретировали человеческий шаблон, как нечто, что объединяет
жизненные силы. Возможно именно "человеческая форма" и есть то,
что не дает увидеть  шаблон.  Кажется,  что  пока  не  потеряна
человеческая  форма,  мы  есть,  и  это препятствует каким либо
изменениям.
 
        В книге "Второе  кольцо  силы"  Ла  Горда  рассказывает
Кастанеде  о  "человеческой  форме" и "человеческом шаблоне". В
этой  книге  человеческий  шаблон  описывается  как  светящаяся
сущность  и  Кастанеда  вспоминает, что дон Хуан говорил о ней,
как  об  "источнике  и  происхождении   человека".   Ла   Горда
вспоминает,  как  Дон  Хуан  объяснял  ей,  что "даже не будучи
магом, человек, который накопил достаточно личной  силы,  может
увидеть  шаблон,  и  то,  что  он  при  этом видит, он называет
богом". Это не совсем правильно, потому что на самом деле  "Бог
-- это человеческий шаблон".
 
        Много раз в течении этого вечера мы возвращались к теме
человеческой  формы  и  шаблона.  С  разных  сторон изучая этот
вопрос, мы все больше понимали, что "человеческая форма" похожа
на тяжелый панцирь, покрывающий человека.
 
        -- Человеческая форма выглядит как  полотенце,  которое
закрывает   человека  с  головы  до  ног.  За  этим  полотенцем
находится нечто  похожее  на  яркую  свечу,  которая  постоянно
расходуется.  Когда  она сгорает полностью, то человек умирает.
Затем появляется Орел и пожирает человека, -- сказал Кастанеда.
 
        -- Видящими называют тех, кто может видеть человека как
светящееся яйцо. Внутри этой светящейся сферы находится  что-то
наподобие  свечи.  Если  видящий  видит,  что  свеча небольшого
размера, значит жизнь человека близка к своему концу, даже если
он выглядит очень сильным, -- добавил он.
 
        До этого Кастанеда уже говорил  нам,  что  тольтеки  не
умирают,  потому  что  для  того  чтобы  стать тольтеком, нужно
потерять человеческую форму. Только теперь  мы  поняли,  о  чем
идет  речь.  Если  тольтек  потерял человеческую форму, то Орлу
становится нечего есть. Кастанеда не  разрешил  наших  вопросов
относительно  того,  относятся ли "человеческий шаблон" и образ
Орла к одной и той же сущности,  или  это  разные  вещи.  Через
несколько  часов,  когда  мы уже сидели в кафе на углу бульвара
Вествуд и какой-то еще улицы, название которой я не запомнила и
ели гамбургеры, Кастанеда рассказал нам о  своем  личном  опыте
потери  человеческой  формы.  Он  не  испытывал  таких  сильных
ощущений как Ла Горда (В книге "Второе кольцо  силы"  Ла  Горда
рассказывает, что когда она потеряла человеческую форму, то она
стала  все  время видеть перед собой глаз. Этот глаз она видела
все время и он почти свел ее с ума. Постепенно она  привыкла  к
нему,  пока  он  в  конце  концов  не  стал частью ее самой. --
Однажды я стала существом без  какой-либо  формы,  и  я  больше
никогда не видела этот глаз, он стал частью меня.)
 
        -- Когда  это  случилось  со  мной,  то  я почувствовал
приступ гипервентиляции. Я почувствовал сильное давление, поток
энергии прошел сквозь мою голову,  грудную  клетку,  желудок  и
прошел сквозь ноги, пока не исчез в левой ноге. И все.
 
        -- Чтобы  успокоить самого себя, я сходил к доктору, но
он ничего  не  нашел.  Он  только  посоветовал  при  повторении
приступа   гипервентиляции   дышать  в  бумажный  мешок,  чтобы
уменьшить количество кислорода в крови.
 
        Тольтеки считают, что нужно некоторым образом заплатить
Орлу или, иначе говоря, вернуть ему то,  что  ему  принадлежит.
Кастанеда  уже  говорил нам, что человек принадлежит Орлу и что
Орел -- это источник всей красоты и всего  ужаса,  который  нас
окружает.  Человек  принадлежит  Орлу, потому что Орел питается
жизнью, той жизненной энергией, которая теряется,  когда  живое
умирает.  И  он опять повторил жест, изображающий Орла клюющего
пространство и сказал, -- Вот так! Он пожирает все!
 
        -- Единственный способ избежать этой прожорливой смерти
-- это предпринять некоторые определенные действия,  такие  как
например перепросмотр.
 
        -- В  чем заключаются эти действия, как лично вы делали
перепросмотр? -- спросила его я.
 
        -- Во первых нужно составить список людей,  с  которыми
вы  были  знакомы  и  всех кого вы знали в течении вашей жизни,
список всех тех, кто тем или иным образом помогал вам создавать
свое эго (центр всего нашего роста, который похож на монстра  с
3000  голов). Мы должны также обязательно вспомнить всех тех, с
кем вы играли в игру "я им нравлюсь  или  я  им  не  нравлюсь".
Игра,  которая  заставляет нас чувствовать одно расстройство от
нашей жизни. Нужно зализать свои старые раны! -- сказал он.
 
        -- Перепросмотр должен быть тотальным, от А  до  Я,  он
должен  начинаться  с настоящего момента до раннего детства, до
двух  или  трехлетнего  возраста,  и  даже  раньше,  если   это
возможно.
 
        Начиная  с  того  момента  как  мы  родились, наше тело
запоминало все. Перепросмотр  требует  от  нашего  ума  большой
тренированности.
 
        -- Как вы делали перепросмотр? -- спросила я.
 
        -- Нужно   воссоздать   в   памяти   какое-то  событие,
представить его прямо перед собой. Затем, при  движении  головы
справа  налево,  каждый  из образов словно сдувается прочь, как
будто бы мы сметали его прочь из нашего поля зрения...  Дыхание
-- это магический процесс, -- добавил он .
 
        С  окончанием  перепросмотра  заканчиваются также и все
наши трюки, игры и чувства. Кажется, что в конце  перепросмотра
мы  начинаем  осознавать  все наши уловки, и нет больше никакой
возможности выпячивать наше  эго,  потому  что  нам  становятся
видны  все его претензии. И тогда остается только задача, ясная
и простая.
 
        -- Перепросмотр может  сделать  любой  человек,  но  он
должен  обладать  несгибаемой волей. Если вы колеблетесь, то вы
пропали, Орел съест вас. В этой работе не должно быть места для
сомнений, -- сказал Кастанеда.
 
        В книге "Учение дона Хуана"  говорится;  --  Ты  должен
научиться  тому,  как  достичь  трещины  между  мирами и пройти
сквозь нее в другой мир, есть место, в котором два  мира  тесно
соприкасаются   друг  с  другом.  Трещина  находится  там.  Она
открывается и закрывается как дверь на ветру. Чтобы достичь ее,
человек  должен  задействовать  свою  волю,  развить   в   себе
неукротимое  желание, отдать себя всего этой идее, но он должен
сделать это сам, без помощи посторонних сил или других людей...
 
        -- Я не знаю, как  все  это  объяснить,  но  выполнение
задачи  предполагает, что вы должны ко многому себя принуждать,
хотя  на  самом  деле  никакого  принуждения  нет,  потому  что
тольтеки  -- это свободные существа. Задача требует от человека
полной самоотдачи, и в то же  время  это  его  освобождает.  Вы
можете  это  понять?  Если это трудно понять, то только потому,
что в основе этой идеи лежит парадокс. --
 
        -- Что касается перепросмотра, -- добавил Кастанеда. --
То вы всегда можете придать ему  несколько  пикантный  оттенок.
Дон  Хуан  и  его товарищи были очень непостоянными людьми. Дон
Хуан излечил меня от того, чтобы всегда  быть  утомительным.  В
нем не было никакой важности и ничего нормального.
 
        Несмотря  на  всю  серьезность  того  дела, которым они
заняты, они всегда находили время и место для шуток.
 
        Кастанеда рассказал нам очень интересный эпизод,  чтобы
на  конкретном  примере показать, как дон Хуан учил его. Раньше
он очень много курил, и дон Хуан  решил  отучить  его  от  этой
привычки. -- Я курил три пачки в день. Одну за другой! Я не мог
обойтись  без  сигарет.  Видите, у меня теперь нет карманов, --
сказал он, показывая на куртку. -- Я зашил их, чтобы  мое  тело
не  могло  вспомнить  об этой привычке, почувствовав что-либо в
кармане. Зашив их, я также  избавился  от  физической  привычки
держать руки в карманах при ходьбе.
 
        -- Однажды  дон  Хуан  сказал  мне, что мы должны будем
провести несколько дней среди холмов Чихуахуа. Я помню, что  он
настоятельно советовал мне не забыть взять с собой сигареты. Он
также  посоветовал взять с собой провизии на два дня. Я купил 2
блока сигарет и обернул каждую пачку алюминиевой фольгой, чтобы
защитить их от дождя и животных.
 
        -- Хорошо снаряженный в дорогу, с рюкзаком на плечах, я
шел вслед за доном Хуаном среди холмов.  Я  курил  сигарету  за
сигаретой,  пытаясь  не  сбиться  с дыхания. Дон Хуан был очень
терпелив. Он ждал меня, глядя на то как я  курю  и  пытаюсь  не
отстать  от  него  среди  холмов.  У меня не может быть столько
терпения,  сколько  было  у  него  по  отношению  ко  мне!   --
воскликнул  он.  --  Наконец  мы  добрались  до очень красивого
плато,  окруженного  скалами  и  крутыми  склонами.  Дон   Хуан
предложил  мне  спуститься  вниз. Долгое время я ходил от одной
стороны плато к другой. Я явно был неспособен это сделать.
 
        В таком духе  все  продолжалось  несколько  дней,  пока
однажды  утром  я  не  проснулся  и  стал  первым  делом искать
сигареты. Где же были мои замечательные упаковки? Я искал их  и
никак  не  мог  найти. Потом проснулся дон Хуан. Я хотел знать,
что со мной случилось.
 
        Дон Хуан сказал мне,  --  Не  беспокойся,  наверное  их
утащил  койот,  но  он  наверняка  не  успел  унести их слишком
далеко. Вот смотри, следы койота!
 
        Мы провели весь день идя по следу койота  и  в  поисках
сигарет. Потом вдруг дон Хуан сел на землю, и притворяясь очень
старым  маленьким  человеком, стал жаловаться, -- На этот раз я
действительно заблудился... Я стар... Я больше  не  могу...  --
Сказав это, он обхватил голову руками и глубоко вздохнул.
 
        Кастанеда   рассказывал   нам   эту   историю  имитируя
интонации и жесты дона Хуана. Смотреть на него в  этот  момент,
было  все равно что смотреть спектакль. Позже он рассказал нам,
что дон Хуан часто пользовался своими актерскими способностями.
 
        -- Пока мы бродили взад-вперед по холмам, --  продолжал
рассказывать он. -Прошло десять или двенадцать дней. Я уже и не
думал о том чтобы покурить. Мы как черти носились среди холмов.
Потом выяснилось, что дон Хуан прекрасно знал дорогу. Мы пришли
прямо  в  город.  Так  я  потерял  всякое желание курить, и мне
больше не нужно  было  покупать  сигареты.  С  тех  пор  прошло
пятнадцать  лет,  --  в его голосе промелькнули ностальгические
интонации.
 
        -- Неделание  --  это  полная   противоположность   той
рутинной деятельности, в которую мы погружены. Привычки, такие,
как  например,  курение -- это то, что связывает нас, неделание
делает для нас возможным любой путь.
 
        Некоторое  время  мы  молчали.   Наконец   я   нарушила
молчание,  спросив  его  о  донье  Соледад.  Я сказала, что она
производит  очень  гротескное  впечатление,  она  действительно
похожа на ведьму.
 
        -- Донья  Соледад -- индеанка, -- ответил Кастанеда. --
Ее трансформация -- это действительно  нечто  невероятное.  Она
вложила  столько  силы  воли  в свою трансформацию, что в конце
концов добилась ее. Она развила свою волю так сильно, что из за
этого у нее появилось слишком много гордости за себя. Поэтому я
не верю, что ей удастся прокрасться на цыпочках мимо Орла.
 
        -- С другой стороны,  то,  что  ей  удалось  сделать  с
собой, это просто фантастика. Я не знаю, помните ли вы, кем она
была раньше... Она была "мамочкой" Паблито. Она всегда стирала,
гладила, мыла посуду... предлагала еду всем и каждому.
 
        Рассказывая  нам  это,  Кастанеда  имитировал  жесты  и
поведение маленькой старушки. -- Видели бы  вы  ее  сейчас,  --
сказал  он.  --  Донья  Соледад -- это молодая сильная женщина.
Теперь ее нужно бояться!
 
        Перепросмотр доньи Соледад занял семь лет ее жизни. Она
жила в пещере и не выходила оттуда, пока не закончила его. Семь
лет она занималась только этим. Хотя она не  смогла  вместе  со
всеми  проскользнуть  мимо  Орла,  тем не менее она уже никогда
больше не станет той несчастной старой женщиной, какой она была
раньше, -- с восхищением сказал Кастанеда.
 
        После паузы, Кастанеда напомнил нам, что с ними  теперь
нет   дона   Хенаро   и   дона   Хуана.   --  С  нами  осталась
женщина-тольтек, под ее руководством мы выполняем разные задачи
в разных местах.
 
        Дон Хуан говорил,  что  женщины  более  талантливы  чем
мужчины.  Женщины  более  восприимчивы. Более того, в жизни они
устают меньше и более терпеливы чем  мужчины.  Именно  по  этой
причине  дон  Хуан  отдал  меня  в  руки женщин: сестричек и Ла
Горды.
 
        -- У  женщины,  которая  учит  нас  теперь,  нет  имени
(некоторое  время  спустя после этого интервью, Ла Горда (Мария
Тена) позвонила мне, чтобы передать сообщение от  Кастанеды.  В
разговоре  она  упомянула  женщину-тольтека,  и  сказала что ее
зовут донья Флоринда, она очень подвижная и элегантная женщина,
ей примерно пятьдесят лет)  теперь  нас  учит  женщина-тольтек,
именно она теперь ответственна за все. Остальные, Ла Горда и я,
ничто по сравнению с ней.
 
        Нам  стало интересно, знала ли она о том, что он с нами
встретится и знает ли она о других его планах.
 
        -- Женщина-тольтек знает все. Это она  послала  меня  в
Лос-Анджелес,  чтобы  поговорить  с  вами, -- сказал он. -- Она
знает о всех моих планах, и о  том  что  я  собираюсь  ехать  в
Нью-Йорк.
 
        Мы  захотели узнать, как она выглядит, мы спросили его,
старая она или молодая?
 
        -- Женщина-тольтек очень сильная, у нее  очень  сильные
мышцы. Она пожилая, но выглядит словно молодая женщина, которая
загримирована, чтобы выглядеть старше своих лет.
 
        Ему  было  трудно  обзяснить  нам  как она выглядит. Он
напомнил нам  фильм  "Гиганты"  с  Джеймсом  Дином  и  Элизабет
Тейлор.
 
        -- Помните  этот  фильм?  --  спросил  он нас. -- В нем
Тейлор играет взрослую женщину, хотя на самом  деле  тогда  она
была   очень   молода.   Женщина-тольтек   производит   то   же
впечатление, молодое тело и грим  пожилой  женщины  на  молодом
лице. Но ведет она себя как взрослая женщина.
 
        -- Знаете  ли  вы  такой  журнал,  он  называется Нэшнл
Энквайр,  --  неожиданно  спросил  он  нас,   --   У   меня   в
Лос-Анджелесе   есть   друг,   который   собирает  эти  журналы
специально  для  меня,  и  каждый  раз  когда  я   приезжаю   в
Лос-Анджелес,  я  их внимательно читаю. Это единственное, что я
читаю когда  приезжаю  сюда.  Именно  в  этой  газете  я  видел
фотографии  Элизабет  Тейлор  -- теперь она конечно стала очень
толстой!
 
        Что  этим   хотел   сказать   Кастанеда,   говоря   что
единственное,  что  он  читает  --  это  Нэшнл  Энквайр? Трудно
представить что газета, в которой речь идет в основном только о
сенсациях,  может  быть  для   него   единственным   источником
информации.
 
        Это высказывание может в какой-то степени объяснить его
отношение   к   тому  огромному  количеству  новостей,  которое
характерно для  нашей  эпохи,  и  ценностям  нашей  современной
западной культуры, все на уровне Нэшнл Энквайр.
 
        Кастанеда  сказал нам, что скоро женщина-тольтек должна
будет их покинуть.
 
     --  Она сказала, что ее заменят две другие женщины, вообще
говоря  женщина-тольтек  очень  строгая,  ее  требования  очень
суровы.  Хотя  ее  можно назвать просто неистовой, те двое, что
приедут ей на смену будут еще ужасней! Будем надеяться, что она
нас  покинет  не  слишком  скоро! Никто не может приказать телу
перестать бояться, когда оно видит всю  сложность  поставленной
перед  ним  задачи...  Однако нельзя избежать своей судьбы, и я
уже пойман ею.
 
        -- У меня нет большей свободы, чем  моя  безупречность,
-- продолжал он. -- Потому что только если я буду безупречен, я
смогу  изменить  свою  судьбу  и смогу проскользнуть мимо Орла.
Если же я не буду безупречен, моя судьба не  изменится  и  Орел
поглотит меня.
 
        -- Нагваль  Хуан  Матус  --  это  свободный человек. Он
свободен, следуя своей судьбе. Вы понимаете меня? Я не  уверен,
поняли  ли  вы  то,  что  я  сказал, -- произнес он беспокойным
тоном.
 
        -- Конечно мы  поняли,  --  сказали  мы.  --  Мы  видим
большое  сходство  между тем, как мы живем и что мы чувствуем и
тем, о чем вы говорили сейчас и в течении всего этого вечера.
 
 
 
 
(((((   Продолжение интервью с Грасиэлой корвалан)))))
 
     -- Дон Хуан свободный человек, -- продолжал он. -- Он ищет
свободу, его дух ищет ее. Дон Хуан  свободен  от  тех  основных
предубеждений  восприятия,  которые  не  дают  нам  смотреть на
реальный мир.
 
        Мы заговорили на важную тему, потому  что  речь  шла  о
возможности разрушить порочный круг привычной деятельности. Дон
Хуан  заставлял  его выполнять многочисленные упражнения, такие
как "бег в темноте" и "походка силы",  чтобы  он  мог  осознать
свои привычки.
 
        Как  разорвать  порочный  круг рутины, как разрушить то
восприятие,  которое  привязывает  нас   к   обычному   видению
реальности?  Привычки  повседневной жизни помогают поддерживать
это обычное  восприятие  --  это  то,  что  Кастанеда  называет
"вниманием тоналя" или "первым кольцом силы".
 
        -- Разрушить  это восприятие нелегко, на это могут уйти
годы. Сложности в моем случае возникали из за того, что  я  был
очень  упрям,  --  сказал  он,  смеясь.  -- Я был довольно таки
нерасположен к тому, чтобы учиться: поэтому дону Хуану пришлось
применить наркотики...
 
        -- Можно уничтожить рутину  и  стать  сознательным  при
помощи  неделания,  -объяснил  он.  Сказав это, он встал и стал
ходить перед нами задом наперед, этой технике его учил дон Хуан
-- нужно ходить задом  наперед  при  помощи  зеркал.  Кастанеда
рассказал  нам,  что  когда  он  выполнял  эту  технику,  то он
сконструировал специальный обруч, который как корону одевал  на
голову,  и  к  которому  он  прикреплял  зеркало.  Так  он  мог
практиковать это  упражнение  со  свободными  руками.  Также  в
качестве  неделания  можно  носить  ремень  задом  наперед  или
одевать ботинки на неправильную ногу.  Все  эти  техники  имеют
своей целью сделать человека более сознательным в каждый момент
времени.  --  Уничтожая шаблонное поведение вы доводите до тела
новые ощущения. Тело знает многое...
 
        Неожиданно Кастанеда вспомнил игру, в  которую  молодые
тольтеки  играли  часами, -- Это игры неделания, -- пояснил он.
-- Игры, в  которых  нет  установленных  правил,  а  приходится
вырабатывать  их  уже во время игры. Поскольку в такой игре нет
четких правил, то поведение игроков непредсказуемо, и им  нужно
быть  очень внимательными. Одна из таких игр состоит в том, что
нужно подавать противнику ложные сигналы. Это что-то  наподобие
игры в перетягивание каната.
 
        В  такую игру играют три человека, для этого необходима
веревка  и  две  подвески.  Один  из  участников  привязывается
веревкой и подвешивается на подвесках. Два других игрока должны
тянуть  за  веревку  и  подавать  различные обманные знаки. Все
должны быть очень  внимательны,  если  один  из  игроков  тянет
веревку,  то  второй  тоже начинает это делать, и тот кто висит
посередине пытается перетянуть их обоих.
 
        Техники и  игры  неделания  развивают  внимание,  можно
сказать,  что  это  упражнение  на  концентрацию,  так  как они
требуют  от  того  кто  их  выполняет  полной   сознательности.
Кастанеда   сказал,   что   старый   мир  после  этого  кажется
заключенным в совершенный круг рутинной деятельности.
 
        -- Женщина-тольтек  помещает  нас  в  разные   ситуации
обычной  жизни,  это ее метод обучения. Я считаю, что это самый
лучший метод, потому что в этих ситуациях мы осознаем,  что  мы
ничто,  это  нечто  совсем  противоположное чувству собственной
важности или самолюбованию. В  обычной  жизни  мы  внимательно,
словно сыщики, наблюдаем за тем, что с нами происходит, что нас
оскорбляет.  Да,  мы  ведем  себя как сыщики! Мы все время ищем
проявлений любви: любят они меня или не любят. Поэтому, так как
мы находимся полностью в нашем эго, мы не можем  ничего  больше
делать,  кроме  как  все  время  укреплять его. Женщина-тольтек
говорит, что лучше уж заранее думать, что нас никто не любит.
 
        Кастанеда сказал нам,  что  дон  Хуан  называл  чувство
собственной  важности  монстром  с  тремя тысячами голов. Можно
отрубить несколько из них, но остальные тут же встанут  на  его
место.  Именно  оно  выделывает  все  эти  фокусы,  которыми мы
дурачим самих себя и заставляем себя верить,  что  мы  из  себя
что-то представляем.
 
        Я  напомнила  ему  образ кроликов, пойманных в ловушку,
что по моему мнению  символизировало  выслеживание  собственных
слабостей. -- Да, нужно всегда быть начеку, -- сказал он.
 
        Затем   Кастанеда   рассказал  нам,  чем  он  занимался
последние три года.
 
        -- Одно из заданий было в том, чтобы работать поваром в
одном из придорожных кафе. Ла Горда работала  там  официанткой.
Больше года мы жили там, как Джо Кордоба и его жена! Мое полное
имя  --  Джо  Луис  Кордоба,  к  вашим  услугам, -- сказал он с
почтительным поклоном. Без всяких сомнений, очень  многие  люди
знают меня под именем Джо Кордобы. -- Кастанеда не сказал нам в
каком  городе  они  жили, возможно, что они жили в самых разных
местах. В самом начале они приехали в какой-то город  вместе  с
Ла  Гордой  и женщиной-тольтеком, которая помогала им на первых
порах. Первое, что они должны были сделать -- это найти жилье и
работу для Джо  Кордобы,  его  жены  и  его  тещи.  --  Так  мы
представлялись всем окружающим, иначе никто бы ничего не понял,
-- объяснил Кастанеда.
 
        Они  долго  искали  работу,  пока наконец не нашли ее в
придорожном кафе. -- На этой работе нужно было начинать в  пять
утра, -- сказал он .
 
        Кастанеда  со  смехом сказал нам, что первое, о чем его
там спросили: умеет ли он готовить яйца? -- Он не сразу  понял,
что  они  имеют  в  виду  разные  способы приготовления яиц для
завтрака. В ресторанах и кафе для  водителей  грузовиков  очень
важно уметь "готовить яйца".
 
        Они  работали  там в течении года. -- Теперь я знаю как
готовить яйца, -- со смехом сказал он. --  Любое  блюдо,  какое
только  захотите!  --  Ла Горда работала вместе с ним. Она была
очень хорошей официанткой,  а  также  помогала  всем  девушкам,
которые  там работали. Когда в конце этого года женщина-тольтек
сказала им, -- Достаточно, ваше задание здесь выполнено, --  то
владелец кафе не хотел их отпускать. На самом деле мы там очень
много работали. Очень много, с утра до вечера.
 
        В  этом году у них была очень знаменательная встреча. В
кафе пришла девушка по имени  Терри  и  попросилась  на  работу
официанткой.  К  тому  времени  Джо Кордоба уже заслужил полное
доверие владельца кафе, отвечал за прием новых людей на  работу
и  следил  за  порядком. Терри сказала им, что она ищет Карлоса
Кастанеду. Карлос не мог понять, как она могла узнать, что  они
работают  именно  там.  -- Эта девушка, Терри, была одна из тех
пресловутых  хиппи,  которые  принимают  наркотики...  и  живут
кошмарной  жизнью,  --  с грустью в голосе сказал Кастанеда. Он
также сказал нам, что она выглядела очень грязной и неряшливой.
Хотя Кастанеда так никогда и не сказал Терри, кто он такой, тем
не менее Джо Кордоба и его жена много помогали ей в течении тех
месяцев,  которые  она  провела  вместе  с  ними.  Однажды  она
прибежала  с  улицы  очень взволнованная, она только что видела
Кастанеду в кадиллаке, припаркованном напротив кафе. -- Он там,
-- закричала она нам. -- Он в машине, что-то пишет!
 
        -- Ты уверена что  это  он?  Как  ты  можешь  быть  так
уверена  в этом? -- спросил я ее. Но она продолжала кричать, --
Да, это он. Я уверена... -- Тогда  я  предложил  ей  сходить  к
машине  и  спросить  его.  Нужно  было, чтобы она избавилась от
своего заблуждения. -- Скорее, скорее, --  торопил  ее  я.  Она
боялась  говорить с ним, потому что он выглядел очень толстым и
противным. Я придал ей смелости, сказав, -- Но ты же  прекрасно
выглядишь,  скорей!  --  Наконец она вышла, но вскоре вернулась
вся в слезах. Похоже, что человек в кадиллаке даже не посмотрел
на нее и прогнал ее, сказав ей, чтобы она  ему  не  мешала.  --
Можете  себе  представить,  как я пытался ее утешить, -- сказал
Кастанеда. -- Эта история причинила мне такую боль, что  я  уже
почти  сказал  ей  кто я. Но Ла Горда пришла мне на помощь и не
позволила мне этого сделать. -- На самом деле он ничего не  мог
ей  сказать, потому что он выполнял задачу, во время которой он
был Джо Кордобой, а  не  Карлосом  Кастанедой.  Он  не  мог  не
подчиниться.
 
        Кастанеда рассказал нам, что поначалу Терри была плохой
официанткой,  но  в  течение нескольких месяцев, они научили ее
быть хорошей, опрятной и  старательной.  Ла  Горда  дала  Терри
много советов, и мы много о ней заботилась. Терри даже не могла
себе представить, с кем рядом она находилась все это время.
 
        За  эти  годы  они  много  раз  испытывали  невероятные
лишения, люди часто оскорбляли их и плохо  с  ними  обращались.
Много  раз он был на грани того, чтобы раскрыть тайну и сказать
кто он такой, но... -- Кто бы мне поверил! -- сказал он.
-- Кроме того, все решала женщина-тольтек.
 
        -- В эти годы были такие моменты, когда нам приходилось
спать на земле и есть один раз в день, -- сказал он.
 
        Услышав это мы  захотели  узнать,  что  едят  тольтеки.
Кастанеда  сказал,  что  тольтеки  едят какое-то одно блюдо, но
едят его в течении всего дня. -- Тольтеки едят целый  день,  --
небрежно  сказал  он.    этих  словах Кастанеды можно увидеть
желание  разрушить  тот  образ  мага,  который   существует   в
воображении  людей,  что  маг  -- это существо, которое владеет
особыми силами и не нуждается в том же, что и простые смертные.
Тем самым он объединил их с остальным человечеством.)
 
        Кастанеда  считает,  что  очень  вредно  для   здоровья
смешивать  еду,  например  есть  мясо  с помидорами или другими
овощами. -- Привычка смешивать продукты появилась  сравнительно
недавно, -- сказал он. -- Если человек ест один тип еды, то это
способствует пищеварению и гораздо полезнее для организма.
 
        -- Однажды  дон  Хуан  обвинил меня в том, что я всегда
чувствую себя слабым. Вы можете себе представить, как я защищал
себя. Тем не менее, потом я понял, что он был прав, и я  узнал,
как  можно изменить это положение вещей. Теперь я чувствую себя
хорошо, сильным и здоровым.
 
        Тольтеки спят иначе, чем это делаем мы.  Важно  понять,
что  можно  спать  разными способами. Кастанеда считает, что мы
научились ложиться спать и просыпаться  в  определенное  время,
потому  что  от  нас  этого  требует  общество. -- Так например
родители укладывают детей спать, чтобы отделаться от них. -- Мы
засмеялись, потому  что  в  его  замечании  была  большая  доля
правды.
 
        -- Я  сплю  и  днем и ночью, но если сложить вместе все
часы и минуты, то я думаю, что получится не больше пяти часов в
день.  Чтобы   спать   таким   образом,   нужно   уметь   сразу
проваливаться в глубокий сон.
 
        Кастанеда вернулся к рассказу о Джо Кордобе и его жене.
Однажды к  ним  пришла  женщина-тольтек  и  сказала им, что они
работают недостаточно много. -- Она приказала нам открыть  свой
бизнес. Мы должны были благоустраивать местность, сажать сады.
 
        -- Это  задание  отнюдь  не  показалось нам легким. Нам
нужно было нанять людей, чтобы  они  помогали  нам  работать  в
течении недели, в то время когда мы работали в кафе. В выходные
дни  мы  занимались  исключительно  садами.  На нашу долю выпал
большой успех. Ла Горда очень  предприимчива.  В  этот  год  мы
действительно  очень  тяжело работали. Всю неделю мы работали в
кафе, а в выходные дни ездили на грузовике и подрезали деревья.
У женщины-тольтек  очень  большие  требования  по  отношению  к
работе.
 
        -- Я помню, как однажды мы гостили в доме нашего друга,
и вдруг приехали  репортеры,  которые искали Карлоса Кастанеду.
Среди них были  репортеры  из  Нью-Йорк  Таймс.  Чтобы  нас  не
заметили,  я  и  Ла Горда отправились в сад, сажать деревья. На
расстоянии мы хорошо видели, как они входят и выходят из  дома.
Как  раз  в  этот момент наш друг кричал на нас и всячески нами
помыкал, прямо на глазах у репортеров.  Казалось,  что  на  Джо
Кордобу и его жену можно кричать совершенно безнаказанно. Никто
из  присутствующих не вступился за нас, да и кто мы были такие?
Они видели только каких-то бедных людей, работающих под  жарким
солнцем.
 
        -- Так мы и наш друг одурачили репортеров. Тем не менее
я не мог  одурачить  свое тело. В течение трех лет мы выполняли
различные задания,  чтобы  наши  тела  смогли  почувствовать  и
осознать, что на самом деле мы ничто. По правде говоря страдало
не  только  тело, наше сознание ведь тоже приучено к постоянной
реакции на внешние влияния. Тем не менее  на  воина  не  влияют
внешние воздействия. Лучше всего там, где мы находимся в данный
момент. Здесь никто так не думает!
 
        Кастанеда,  продолжая  описывать  нам свои приключения,
сказал нам, что его и Ла Горду много раз просто выбрасывали  на
улицу. -- Много раз, когда мы ездили на грузовике по шоссе, нас
прижимали  к  обочине.  Ну и какой выбор у нас оставался? Лучше
было пропустить их вперед!
 
        Из того что нам рассказал Кастанеда следовало,  что  их
задание   состояло   в   том,   чтобы   "научиться  выживать  в
неблагоприятных   условиях"   и   "ощутить   на    себе    опыт
дискриминации".   Про   дискриминацию   Кастанеда   с  огромным
спокойствием сказал, что ее очень  трудно  выдержать,  но  этот
опыт очень поучителен.
 
        Цель задания состоит в том, чтобы отделить себя от того
эмоционального  всплеска,  который  провоцирует  дискриминация.
Важно  не  реагировать,  не  злиться.  Тот  кто  реагирует   --
проигрывает. -- Никто не обидится на тигра, если он бросится на
вас,   вы   просто   отходите   в   сторону  и  позволяете  ему
промахнуться, -- говорит он.
 
        -- Однажды Ла Горда и я  устроились  работать  в  одном
доме, она была служанкой, а я лакеем. Вы не представляете себе,
чем это все закончилось. Они вышвырнули нас на улицу, ничего не
заплатив. Более того! Чтобы защитить себя от нас на тот случай,
если  мы будем протестовать, они вызвали полицию. Нас ни за что
посадили в участок.
 
        В этом году Ла Горда и я, много работали и претерпевали
большую нужду. Часто бывает так, что нам  бывает  нечего  есть.
Самое  ужасное,  что  мы не можем получить никакой поддержки от
других  членов  нашей  группы.  Это  задание  мы  должны   были
выполнять  в  полном  одиночестве,  и мы никак не могли от него
отказаться. Если бы мы даже могли  сказать,  кто  мы  такие  на
самом  деле,  никто  бы  нам не поверил. Задание всегда требует
полной самоотдачи. На самом деле  я  и  есть  Джо  Кордоба,  --
продолжал  Кастанеда.  --  И это просто великолепно, потому что
трудно пасть ниже. Я уже нахожусь на самом дне, так низко,  как
это  только  возможно.  Это  все, что я есть, -- Говоря это, он
дотронулся до земли.
 
        -- Как я уже вам рассказывал, каждый из  нас  выполняет
разные  задания.  У Хенарос дела идут довольно успешно. Бениньо
сейчас находится в  Чайпасе  и  играет  в  музыкальной  группе.
Бениньо  обладает  великолепным  даром подражания, он имитирует
Тома Джонса и многих других. Паблито такой же как всегда --  он
очень   ленив.   Бениньо  издает  много  шума,  а  Паблито  это
приветствует.  Бениньо  работает,   а   Паблито   срывает   все
аплодисменты.
 
        Теперь  мы  закончили  все  наши задания, и готовимся к
новым. Нас направляет женщина-тольтек.
 
        История  Джо  Кордобы  и  его  жены  произвела  на  нас
глубокое  впечатление.  Она сильно отличалась от того, о чем он
писал в своих книгах. Нас заинтересовало,  напишет  ли  он  что
нибудь о Джо Кордобе.
 
        -- Я  знаю  теперь,  что  Джо  Кордоба  существовал, --
сказала я. -- Почему вы не напишете о нем? История Джо  Кордобы
и его жены потрясла нас больше всего из того, что вы рассказали
нам сегодня.
 
        -- Я  уже  отдал  издателям  свою  новую  рукопись,  --
ответил мне Кастанеда. -- В ней я рассказываю о том,  как  меня
обучала  женщина-тольтек.  Иначе  и быть не могло. Возможно она
будет называться "Сталкинг, или искусство находиться  в  мире".
(Эта  книга  вышла  в  1981  году, под названием Дар Орла.) Там
изложено  все  ее  учение.  Именно  она  ответственна  за   эту
рукопись.  Только  женщина  может  обучать искусству сталкинга.
Женщины прекрасно владеют этим искусством, потому что они живут
в мире, который враждебен по отношению к ним, и они должны, так
сказать, постоянно держаться начеку в мире  мужчин.  Поэтому  у
женщин   есть   огромный   опыт   в   этом   искусстве.  Именно
женщина-тольтек давала мне принципы сталкинга.
 
        -- Тем  не  менее  в   этой   последней   рукописи   не
рассказывается  ничего  конкретного  о  жизни Джо Кордобы и его
жены. Я не могу писать об  этом  опыте,  потому  что  никто  не
поймет  этого  и  не  поверит  в это. Я могу только говорить об
этом, да и то лишь с очень немногими людьми. Но  в  этой  книге
содержится суть моего трехлетнего опыта.
 
        Также  Кастанеда  сказал нам, что женщина-тольтек очень
отличается от дона Хуана. -- Она меня не любит, --  сказал  он.
-- Но  с  другой  стороны,  она любит Ла Горду! Женщину-тольтек
трудно о чем-то спрашивать, до того как вы  спросите,  она  уже
знает,  что  ей  нужно  сказать. Кроме того ее нужно опасаться,
потому что если она  рассердится,  то  она  может  ударить,  --
сказал он, сопровождая свой рассказ забавными жестами, которыми
он хотел показать, как он ее боится.
 
        Мы  помолчали некоторое время. Солнце уже садилось. Мне
показалось, что я  немного  замерзла.  Было  около  семи  часов
вечера.
 
        Кастанеда  похоже  тоже забеспокоился о времени. -- Уже
поздно, -- сказал он. -Как насчет  того  чтобы  поесть?  Я  вас
приглашаю.
 
        Мы   встали  и  пошли.  С  иронией  взглянув  на  меня,
Кастанеда взял кипу моих  блокнотов  и  книг  и  помог  мне  их
донести  до машины, их явно было лучше оставить в ней, что мы и
сделали. Освободившись  от  нашей  ноши,  мы  прошли  несколько
кварталов, оживленно разговаривая.
 
        То,  чего  они  достигли, потребовало от них нескольких
лет подготовки и практики. Одним  из  примеров  такой  практики
является  сновидение.  -- Это может показаться глупостью, но на
самом деле этого очень трудно добиться, -- сказал Кастанеда.
 
        -- Задача в том, чтобы  научиться  сновидеть  по  своей
воле  и  делать  это  систематически.  Вы начинаете с того, что
пытаетесь добиться, чтобы вам приснилась ваша рука в вашем поле
зрения. Затем все ваше тело. Вы продолжаете до тех пор, пока вы
не сможете увидеть во сне самого себя.  Следующий  шаг  в  том,
чтобы  научиться  использовать  сны.  Если вам удалось добиться
контроля над сном, то вы должны научиться действовать в нем.
 
        -- Например, вам снится, что вы  покидаете  свое  тело,
открываете  дверь  и  выходите  на  улицу. Улица отвратительна!
Что-то покидает вас, вы добиваетесь этого усилием воли.
 
        Кастанеда говорит, что  сновидение  не  занимает  много
времени.  Можно  сказать,  что сновидение происходит вне нашего
времени. Время сновидения очень сжато.
 
        Кастанеда  дал  нам  понять,  что  сновидение  вызывает
сильное   физическое   истощение.  --  В  сновидении  мы  можем
находиться довольно долго, но нашему телу это не  нравится,  --
говорит  он.  --  Мое  тело  это  чувствует. После сновидения я
чувствую себя так, словно по мне проехал грузовик!
 
        Касаясь в нашем разговоре  темы  сновидений,  Кастанеда
несколько  раз  сказал  нам, что их занятия сновидением имеют и
практическую ценность. В книге "Сказки о силе" можно прочитать,
что  опыт  сновидения  имеет  для  магов  ту  же   практическую
ценность, что и опыт жизни в бодрствующем состоянии, и критерий
отличия сна от реальности для них становится недейственным.
 
        Нас очень заинтересовал этот опыт путешествий вне тела,
и мы захотели  об этом узнать побольше. Кастанеда объяснил нам,
что у каждого из них был свой опыт сновидения. -- Например, я и
Ла Горда сновидели вместе. Она брала меня во сне за руку, и  мы
отправлялись вперед.
 
        Также  он  рассказал  нам,  что  участники  его  группы
предпринимали также и совместные  путешествия.  Их  целью  было
научиться  быть  "свидетелями". -- "Стать свидетелем", означает
то, что вы не  можете  больше  выносить  суждения,  --  говорит
Кастанеда.  --  Можно сказать, что у вас развивается внутреннее
зрение,  это  равнозначно  тому,   что   у   вас   больше   нет
предубеждений.
 
        Хосефина обладает большими способностями к путешествиям
в теле сновидения.  Она  всегда старается отвести нас туда, где
она побывала и пытается рассказать об  удивительных  вещах.  Ла
Горда ей в этом помогает.
 
        -- У Хосефины есть великолепная способность отбрасывать
в сторону  все  сомнения. Она просто сумасшедшая! -- воскликнул
он.
 
        -- Хосефина  уходит  очень  далеко,  но  она  не  хочет
оставаться   там   одна  и  поэтому  всегда  возвращается.  Она
возвращается и ищет меня, чтобы рассказать о  тех  удивительных
вещах, которые она видела.
 
        Кастанеда  говорит,  что  Хосефина  принадлежит к числу
тех, кто не  может  действовать  в  этом  мире.  --  Здесь  она
закончила   бы   свой   путь   в  каком-нибудь  соответствующем
заведении, -- сказал он.
 
        Хосефина не может быть привязана ни к чему конкретному,
она эфирное создание, она может покинуть вас в любой момент. Ла
Горда и другие, более осторожны в своих "полетах". В  частности
Ла  Горда,  обладает  тем  равновесием  и уверенностью, которых
иногда ему не хватает.
 
        После некоторой паузы я напомнила  ему  о  том  видении
огромного   купола,   который   в  книге  "Второе кольцо  силы"
описывается как место, где дон Хуан и дон  Хенаро  будут  ждать
его.
 
        -- У  Ла Горды было то же видение, -- сказал он. -- То,
что мы видели, было не земным горизонтом.  Мы  видели  какую-то
гладкую  и  ровную  поверхность,  на  краю которой был огромный
купол, который покрывает собой все, и его вершина  находится  в
зените. В зените видно ослепительное сияние. Можно сказать, что
это похоже на купол, который излучает янтарный свет.
 
        Мы стали задавать ему вопросы, чтобы побольше узнать об
этом куполе,  --  Что это такое? Где это находится? -- спросили
мы.
 
        Кастанеда ответил нам, что судя по размерам  того,  что
они  видели,  это  могло  оказаться  даже  планетой.  -- Там, в
зените, словно бушует чудовищный ветер. -- сказал он.
 
        Его ответ был кратким, и мы поняли,  что  Кастанеда  не
хочет  много говорить об этом. Возможно, что он просто не может
найти подходящих слов для того,  чтобы  выразить  то,  что  они
видели.  Как  бы  там  ни  было, очевидно, что эти видения, эти
полеты вне тела, сновидения -- это постоянная подготовка к тому
финальному путешествию, к тому, чтобы прокрасться  на  цыпочках
мимо  Орла  слева от него, к тому последнему прыжку, который мы
называем смертью, к тому, чтобы закончить перепросмотр, к тому,
чтобы человек мог сказать "я готов", и взять с  собой  все  то,
чем он является и ничего больше, чем то, что он есть.
 
        -- Женщина-тольтек  считает, что эти мои видения -- это
мои заблуждения, --  сказал  он.  --  Она  считает,  что  таким
образом  я  бессознательно  пытаюсь  прекратить  свои действия,
можно сказать,  что  таким  образом  я  заявляю,  что  не  хочу
покидать  мир. Женщина-тольтек также считает, что мое отношение
к  делу  мешает  Ла  Горде   совершать   более   насыщенные   и
продуктивные сновидения.
 
        Дон  Хуан и дон Хенаро были великими сновидящими, они в
совершенстве владели этим искусством. --  Я  удивлен  тем,  что
никто  не  замечает, что дон Хуан -- это выдающийся сновидящий,
-- неожиданно  воскликнул  Кастанеда.  --  То  же  самое  можно
сказать  и  о  доне  Хенаро.  Он  мог существовать в своем теле
сновидения в повседневной  жизни.  --  (Во  всех  своих  книгах
Кастанеда  рассказывает  о  том,  как  "быть  незаметным",  как
"оставаться незамеченным". Нестор также говорил, что дон Хуан и
дон Хенаро всегда оставались незаметными в любой ситуации.  Эти
двое  были  непревзойденными  мастерами искусства сталкинга. Ла
Горда говорит о доне  Хенаро,  что  большую  часть  времени  он
существовал  в  своем  теле сновидения.) -- Все что они делали,
достойно  похвалы,  --  с  энтузиазмом  продолжал  он.   --   Я
восхищаюсь   тем   самообладанием,  контролем  и  спокойствием,
которыми обладал дон Хуан.
 
        Про дона Хуана никогда  нельзя  было  сказать,  что  он
старый  и  дряхлый  человек.  Он  не был похож на других людей.
Здесь в колледже есть один старый профессор, который во времена
своей молодости был уже знаменит и находился в  расцвете  своих
физических  и  интеллектуальных сил. Теперь он дряхлый старик и
еле ворочает языком. Про дона Хуана  так  никогда  нельзя  было
сказать.   По   сравнению   со   мной   он   обладал  огромными
возможностями.
 
        В интервью  с  Сэмом  Кином  Кастанеда  рассказал,  что
однажды  дон  Хуан  спросил его, считает ли он себя равным ему.
Хотя на самом деле  он  никогда  об  этом  не  задумывался,  он
снисходительным  тоном  сказал,  --  Да.  --  Дон Хуан с ним не
согласился. -- Я думаю, что мы  не  равны,  --  сказал  он.  --
Потому  что  я охотник и воин, а ты больше похож на сводника. Я
готов в любой момент подвести итог своей жизни. Твой  маленький
мир  печали и нерешительности никогда не будет равен моему (Sam
Keen. Voices and visions. стр. 122 (New York: Harper  and  Row,
1976)).
 
        Все   то,   о  чем  нам  рассказывал  Кастанеда,  имеет
параллели и в других мистических учениях  и  традициях.  В  его
собственных  книгах  упоминаются  "Египетская  книга  мертвых",
"Трактат" Витгенштейна, испанские поэты, такие как, Сан Хуан де
ла Крус  и  Хуан  Рамон  Хименес,  а  также  латиноамериканский
писатель Сесар Вальехо.
 
        -- Да,  --  сказал  он.  --  В моей машине всегда много
книг. -- Некоторые из этих книг он  читал  дону  Хуану.  --  Он
любил поэзию. Но ему нравились только первые четыре строчки. Он
считал,  что то, что следует за ними дальше -- это идиотизм. Он
говорил также, что дальше стихотворение теряет свою  силу,  что
после первой строфы идет простое повторение.
 
        Мы  спросили  его,  знает ли он йогические техники, или
может быть он читал о них, а также, известны  ли  ему  описания
других  планов  реальности,  которые предлагают священные книги
Индии.
 
        -- Все это удивительные вещи, -- ответил он.  --  Более
того,  у  меня  были  тесные  контакты  с людьми, занимающимися
Хатха-йогой.
 
        -- В 1976 году мой  друг  Клаудио  Нараньйо  познакомил
меня  с  учителем йоги. Мы посетили его в его "ашраме", здесь в
Калифорнии. Мы общались при помощи профессора, который выполнял
роль переводчика. В этом разговоре  я  пытался  найти  какие-то
параллели  со  своим опытом путешествий вне тела. Тем не менее,
он не сказал ничего особенно важного. Там было много  церемоний
и прочего шоу, но он ничего не сказал. В конце нашего разговора
этот  человек  взял  какую-то  металлическую чашку с жидкостью,
цвет которой мне очень не понравился, и стал брызгать из нее на
меня. Пока он не успел уйти, я спросил  его,  что  это  значит?
Кто-то  из тех, кто находился рядом, обзяснил мне, что я должен
быть очень счастлив, потому что он дал мне свое  благословение.
Я   настаивал  на  том,  чтобы  мне  сказали,  каково  же  было
содержимое этой чашки. В конце концов мне сказали,  что  в  ней
хранятся все секреции учителя, -- Все что исходит из него
-- священно.
 
        -- Представьте  себе,  --  сказал он шутливо. -- Что на
этом наша беседа с мастером йоги подошла к концу.
 
        Год спустя, у Кастанеды была похожая встреча с одним из
последователей Гурджиева. Он встретился с ним в  Лос-Анджелесе,
по  просьбе  одного  из  своих  друзей.  -Было похоже, что этот
человек решил копировать Гурджиева во всем, у него была выбрита
голова и он носил густые  усы,  --  сказал  Кастанеда,  пытаясь
руками  изобразить размер этих самых усов. -- Мы пришли к нему,
и он очень энергично схватил меня  за  горло  и  несколько  раз
сильно  стукнул.  Сразу  после  этого  он призвал меня покинуть
своего учителя, потому что с ним я лишь  зря  теряю  время.  Он
сказал,  что  за  восемь  или девять классов обучения, он может
обучить меня всему, что я должен  знать.  Можете  вы  это  себе
представить? В нескольких классах он мог обучить меня всему.
 
        Кастанеда   также   сказал,   что   этот  последователь
Гурджиева говорил об  использовании  наркотиков  для  ускорения
учебного  процесса. Их встреча длилась не слишком долго. Похоже
что друг Кастанеды понял  всю  смехотворность  ситуации  и  всю
глубину  своей  ошибки.  Его  друг  настаивал  на этой встрече,
потому что он был убежден, что Кастанеде нужен более  серьезный
учитель,  чем  дон Хуан. Когда их встреча закончилась, его друг
почувствовал, что ему очень стыдно.
 
        Мы  прошли  шесть   или   семь   кварталов.   Пока   мы
разговаривали  о  разных вещах, я вдруг вспомнила, что я читала
статью  Хуана  Товара,  в  которой  он  упоминал  о   возможной
экранизации книг Кастанеды.
 
        -- Да,  --  сказал  он.  --  Однажды  такая возможность
рассматривалась. Он рассказал нам о своей встрече с  продюсером
Джозефом Левиным, тот произвел на него устрашающее впечатление,
так  как  он  сидел  на  другом конце огромного стола. Величина
стола и слова продюсера, которые было довольно  трудно  понять,
потому  что  он  держал  во  рту  огромную сигару, произвели на
Кастанеду самое сильное впечатление. -- Он сидел за этим столом
как на помосте, и я был где-то внизу и казался очень маленьким.
Величественное зрелище! Помню,  что  его  пальцы  были  унизаны
большим количеством колец с огромными камнями.
 
        Кастанеда сказал Хуану Товару, что ему вряд ли хотелось
бы видеть  Энтони  Квина в роли дона Хуана. Кажется, что кто-то
даже предложил Миа Фэрроу на одну из ролей. Трудно  представить
себе  такое  кино.  Это  ведь не приключения и не этнография. В
конце концов проект развалился. Маг дон Хуан Матус сказал  мне,
что это будет невозможно сделать.
 
        Примерно  тогда  же  его  пригласили  участвовать в шоу
Джонни  Карсона  и  Дика  Кэветта.  Я  не  мог  принять   этого
приглашения.  Что  я  мог  сказать  Джонни  Карсону, если бы он
спросил бы меня, правда ли что я разговаривал с койотом? Что  я
мог  ему  ответить?  Да  и что было бы потом? Очевидно, все это
выглядело бы просто смешно.
 
        -- Дон Хуан поручил мне давать миру  сведения  об  этой
традиции, -- сказал Кастанеда. -- Он сам настаивал том, чтобы я
давал  интервью  и проводил конференции для того, чтобы сделать
книги более популярными. Потом он велел мне все это прекратить,
потому что это требовало слишком большого расхода энергии. Если
вы занимаетесь этим, то вам приходится вкладывать  в  это  свою
силу.
 
        Кастанеда  совершенно  ясно  дал  понять, что доходы от
книг дают ему возможность заботиться о  расходах  всей  группы.
Кастанеда хочет, чтобы всем им было на что есть.
 
        -- Дон  Хуан  дал  мне  задание  писать  обо  всем, что
рассказывают маги. Моя задача состоит в том,  чтобы  писать  до
тех  пор, пока они не скажут, -- Достаточно, пора остановиться.
-- Я не знаю какое воздействие оказывают мои книги, потому  что
меня   это  не  интересует.  Раньше  весь  материал  этих  книг
принадлежал дону Хуану, теперь он принадлежит женщине-тольтеку.
Они ответственны за все то, о чем в них идет речь.
 
        Мы поняли, что в этой области  Кастанеда  действует  не
самостоятельно.  Его  цель  в  том,  чтобы  быть  безупречным в
восприятии и передаче этой традиции и учения.
 
        -- Я лично, -- продолжил говорить он,  после  небольшой
паузы.  --  Работаю  над чем-то вроде журнала, это что-то вроде
учебника. Я ответственен за эту работу. Мне хотелось  бы  найти
серьезного издателя, чтобы опубликовать его и участвовать в его
распространении  среди  тех,  кто  им  заинтересуется,  а также
учебными заведениями.
 
        Он сказал нам, что этот журнал состоит из 18 частей,  в
которых  он  обобщил  все  учение  Тольтеков.  Для  того, чтобы
сделать   эту   работу   понятной   и   создать   теоретическое
обоснование, он использовал феноменологию Гуссерля.
 
        -- На  прошлой  неделе я был в Нью Йорке, -- сказал он.
-- Я пришел с этим проектом к Саймону  и  Шустеру,  но  получил
отказ.  Похоже, что они испугались. Это такое произведение, что
оно вряд ли будет иметь успех.
 
        -- Только  я  один  несу  ответственность  за  то,  что
написано  в  этих  18 частях, и как видите, я потерпел неудачу.
Словно 18 раз  я  упал  и  ударился  головой.  Я  согласился  с
издателями,  что это действительно тяжело читать. Дон Хуан, дон
Хенаро  и  остальные,  они  совсем  другие  чем  я.   Они   так
непостоянны!   --  (Позже,  в  телефонном  разговоре  Кастанеда
сказал, что Саймон и  Шустер  в  конце  концов  решили  принять
проект журнала, о котором он так беспокоился).
 
        -- Я  называю  эти части журнала элементами, потому что
каждая из них показывает, как разрушить  элементы  обыденности.
Наше  единственное  восприятие  может  быть нарушено множеством
способов.
 
        Чтобы   лучше    объяснить   нам,   что   он  имеет   в
виду,  Кастанеда привел нам пример карты. Если мы хотим куда-то
добраться, то нам нужна карта, на которой все четко обозначено.
-- Мы ничего не сможем найти без карты,  --  сказал  он.  --  В
конце  концов  получается так, что карта -- это единственное на
что мы смотрим. Вместо того, чтобы смотреть вокруг  мы  смотрим
на  карту,  которая находится внутри нас. Основной смысл учения
дона Хуана состоит в том, чтобы разбить зеркало саморефлексии и
постоянно  разрывать  те  оковы,  которые  привязывают  нас   к
привычным точкам зрения.
 
        Много  раз  за  этот  вечер  Кастанеда  сказал,  что он
является "связующим звеном  с  миром".  Знание,  о  котором  он
рассказывает в своих книгах, полностью принадлежит тольтекам. Я
не  могла не отреагировать на эти слова и сказала, что создание
понятной и согласованной книги -- это огромный труд.
 
        -- Нет, -- сказал мне Кастанеда. -- Моя задача  состоит
в  том, чтобы копировать те страницы, которые приходят ко мне в
сновидении.
 
        Кастанеда считает, что нельзя создать что-то из ничего.
Чтобы лучше обзяснить нам свою мысль, он рассказал нам  историю
из жизни своего отца.
 
        -- Однажды  мой отец решил стать великим писателем. Для
этого он решил сделать себе кабинет. Ему  нужен  был  идеальный
кабинет.  Он  продумал  все, вплоть до мельчайших подробностей,
начиная от украшений на стене  и  заканчивая  лампой  на  своем
столе.  Когда  комната была готова, он потратил уйму времени на
то,  чтобы  найти  подходящий  стол.  Стол  должен   был   быть
определенного   размера,   из   определенной   породы   дерева,
определенного цвета и.т.д. Те же проблемы возникли и при выборе
кресла, на котором  он  хотел  сидеть.  Потом  он  стал  искать
подходящее  покрытие для того, чтобы не поцарапать стол. На это
покрытие мой отец собирался  положить  бумагу,  на  которой  он
хотел  писать  свой труд. Потом, сидя в кресле напротив чистого
листа бумаги, он не знал, что ему написать. Такой  у  меня  был
отец.  Он хотел для начала написать совершенную фразу. Конечно,
так  нельзя   ничего   написать!   Нужно   быть   инструментом,
посредником.  Я  вижу  каждую страницу во сне, и все зависит от
того с какой степенью точности я могу их  скопировать.  Поэтому
та страница, которая оказывает большее воздействие или наиболее
всех впечатляет, это именно та, которую мне удается скопировать
наиболее точно.
 
        Эти   комментарии   Кастанеды  открывают  новую  теорию
познания, интеллектуального и художественного творчества.  (  Я
тут  же сразу подумала о Плато и Святом Августине с его образом
"внутреннего учителя". Познать  --  значит  открыть  и  творить
-означает  копировать.  Ни  творчество, ни знание не могут быть
делом нашей "личной природы".)
 
        За ужином я сказала ему, что читала несколько  интервью
с  ним.  Я  сказала  ему,  что мне очень понравилось интервью с
Сэмом  Кином,  которое  впервые  было  опубликовано  в  журнале
"Psychology  Today". Кастанеде тоже нравится это интервью, и он
очень хорошо отзывался о Сэме Кине. -- За  эти  годы,  я  узнал
много людей, с которыми я хотел бы оставаться друзьями, один из
них -- это теолог Сэм Кин. Тем не менее дон Хуан сказал мне, --
Хватит. --
 
        Что  касается  его  интервью журналу Тайм, то Кастанеда
сказал нам, что сначала к нему приехал мужчина-репортер,  чтобы
встретиться  с ним в Лос-Анджелесе. У него ничего не вышло (тут
он использовал аргентинский  жаргон)  и  он  уехал.  Тогда  они
прислали  одну  из тех девушек, которым невозможно отказать, --
сказал он с  улыбкой.  Интервью  прошло  очень  хорошо,  и  они
прекрасно поняли друг друга. У Кастанеды сложилось впечатление,
что  она  поняла о чем идет речь. Тем не менее писала статью не
она. Записи, которые она сделала,  взял  другой  репортер,  про
которого Кастанеда сказал, -Я думаю, что теперь он в Австралии.
-- Похоже,  что  этот репортер сделал с этими записями все, что
ему заблагорассудилось.
 
        Каждый раз, когда по той или иной причине мы  упоминали
статью  в  Тайм, то его досада становилась очевидной. Он сказал
дону Хуану, что Тайм -- это влиятельный и серьезный  журнал.  С
другой стороны именно дон Хуан настаивал на этом интервью.
 
        -- Интервью  было  сделано  на всякий случай, -- сказал
он, снова  употребив  ругательство,  свойственное  аргентинским
портовым грузчикам.
 
        Мы  также  заговорили  о  критике  и  о  том,  что было
написано о нем и его книгах. Я упомянула  Ричарда  де  Милля  и
других  критиков,  которые оспаривали достоверность его книг, а
также их антропологическую ценность.
 
        -- То,  чем  я  занимаюсь,  --  сказал  Кастанеда.   --
Свободно  от  любой  критики.  Моя  задача состоит в том, чтобы
наилучшим путем представить это знание. То, что обо мне говорят
критики, не имеет для меня  никакого  значения,  потому  что  я
больше не являюсь писателем Карлосом Кастанедой. Я не писатель,
не мыслитель, не философ, и поэтому меня не достигают их атаки.
Теперь,  когда  я  знаю,  что  я  ничто, никто не может от меня
ничего добиться, потому что Джо Кордоба -- это никто.  Во  всем
этом нет никакой личной гордости.
 
        -- Мы  живем  даже  хуже чем мексиканские крестьяне, мы
касаемся земли и не можем пасть  ниже.  Разница  между  нами  и
крестьянами  состоит  в  том,  что  крестьянин надеется, желает
разные вещи, и работает для того,  чтобы  завтра  у  него  было
больше  чем  сейчас. Мы же ничего не имеем, а  наоборот, только
теряем. Можете ли вы это себе представить? Поэтому  критика  не
может поразить свою мишень.
 
        -- Никогда  я не чувствовал себя более целостным, чем в
те моменты, когда я -это Джо Кордоба! -- воскликнул он и широко
развел руками. --  Джо  Кордоба,  который  целый  день  готовит
гамбургеры, и его глаза полны дыма, вы понимаете меня?
 
        Не   все   критики  высказывали  отрицательное  мнение,
например, Октавио  Пас  написал  очень  хорошее  предисловие  к
испанскому  изданию  книги  "Учение  дона  Хуана..." -- Мне это
предисловие очень понравилось,  --  сказал  Кастанеда.  --  Это
замечательное   предисловие.   Октавио  Пас  --  это  настоящий
джентельмен, может быть последний из тех, что еще остались.
 
        -- Ну, возможно,  осталось  еще  два  джентельмена,  --
добавил  он,  чтобы  смягчить свои слова. Второй джентельмен --
это его друг,  мексиканский  историк,  имя  которого  было  нам
незнакомо.  Он рассказал нам несколько анекдотов из его жизни и
описал его, как очень интеллектуального  и  физически  сильного
человека.
 
        Потом  Кастанеда спросил меня, хочу ли я узнать, как он
выбирает письма, на которые отвечает, и как он поступил с  моим
письмом.
 
        Он  рассказал  нам,  что  у  него  есть  друг,  который
получает его письма, собирает их в мешок и держит их там,  пока
Кастанеда  не  приедет в Лос-Анджелес. Кастанеда всегда сначала
вываливает их в большую коробку и только потом  достает  оттуда
одно  письмо,  на  которое  обычно и отвечает. Но он никогда не
отвечает письменно, он не оставляет следов.
 
        -- Как-то раз я достал из коробки ваше письмо, потом  я
нашел еще одно. Вы не можете себе представить, с каким трудом я
нашел  ваш номер телефона! Когда я уже совсем было отчаялся его
найти, мне неожиданно помог университет. Я уже было думал,  что
мне не удастся с вами поговорить.
 
        Я  была очень удивлена, узнав с какими неудобствами ему
пришлось  столкнуться,  прежде  чем   ему   удалось   со   мной
встретится.  Получалось  так,  что если уж он взял мое письмо в
руки, то он должен был испробовать все  возможные  варианты.  В
магической вселенной большое значение имеют знаки.
 
        -- Здесь,  в  Лос-Анджелесе,  у меня есть друг, который
мне  часто  пишет.  Каждый   раз,   когда   я   возвращаюсь   в
Лос-Анджелес,  я  читаю  все  его  письма,  одно за другим, как
дневник. Однажды среди его писем я наткнулся на другое  письмо,
и  не поняв этого, вскрыл его. Хотя я тут же понял свою ошибку,
я его прочитал. То, что оно оказалось в этой пачке писем,  было
для меня знаком.
 
        Письмо  связало  его с двумя людьми, которые рассказали
ему об очень интересном происшествии. Однажды  ночью  им  нужно
было выехать на шоссе Сан-Бернардино. Они знали, что попадут на
него,  если  будут  ехать  прямо  по улице. Потом им нужно было
повернуть налево и ехать прямо, пока они  не  оказались  бы  на
шоссе.  Так  они  и  сделали, но через 20 минут они поняли, что
оказались  в  каком-то  странном  месте.  Это  не  было   шоссе
Сан-Бернардино.   Они   вышли   из   машины,   чтобы   спросить
кого-нибудь, но вокруг никого не было. Когда они постучались  в
один из домов, то услышали в ответ пронзительный вопль.
 
        Кастанеда  сказал,  что эти два друга вернулись обратно
по дороге и доехали до станции  техобслуживания,  где  спросили
как  им проехать до шоссе. Там им сказали то, что они и так уже
знали. Поэтому они повторили ту же последовательность  действий
и без проблем доехали до шоссе.
 
        Кастанеда  встретился с ними. Казалось, что только один
из   них   действительно    интересовался    разгадкой    этого
происшествия.
 
        -- На  Земле  есть  особые  места, сквозь которые можно
пройти в нечто совсем иное. -- Тут он остановился  и  пригласил
нас  посетить  одно такое место. -- Тут, в ЛосАнджелесе, совсем
недалеко есть одно такое место... Если хотите, я могу  показать
его вам, -- сказал он.
 
        -- Земля  --  это  живое  существо.  Эти  места  -- это
ворота, через которые  она  периодически  получает  энергию  из
космоса.  Это  как  раз  та энергия, которую должен накапливать
воин. Может быть, если я  буду  абсолютно  безупречен,  то  мне
удастся приблизиться к Орлу. Может быть!
 
        -- Каждые  18  дней  на  Землю  падает  волна  энергии,
попробуйте подсчитать, -предложил  он  нам.  --  Следующий  раз
будет третьего августа. Вы сможете почувствовать это. Эта волна
энергии  может  быть  большой  или  маленькой,  это  зависит от
обстоятельств. Если Земля получает большое количество  энергии,
то  эта  энергия  вас  достигнет,  где  бы вы не находились. По
сравнению с величиной этой силы, Земля очень  мала,  и  поэтому
энергия достигает всех ее частей.
 
        Мы все еще оживленно разговаривали, когда к нам подошла
официантка  и  резким  тоном  спросила  нас,  собираемся  ли мы
что-нибудь заказывать. Так как никто не  захотел  ни  кофе,  ни
десерта,  то  нам  пришлось  собираться. Когда официантка ушла,
Кастанеда сказал, -- Похоже, что нас выгоняют прочь. --
 
        Да,  нас  действительно  выгнали  и  наверное  не   без
причины, ведь было уже совсем поздно. Мы удивлялись тому, что не
заметили хода времени. Мы пошли по улице.
 
        Кастанеда  сказал, что собирается съездить в Аргентину.
-- Для  меня  очень  важно  снова  сзездить  в  Аргентину,  так
закончится  целый  период  моей  жизни.  Я еще не знаю, когда я
поеду туда, но я обязательно это сделаю. Теперь у меня есть там
дела. В августе закончатся эти три года, посвященные выполнению
заданий, и возможно мне удастся туда съездить.
 
        В  этот  вечер  Кастанеда  много  говорил  с   нами   о
Буэнос-Айресе,  о его улицах, окрестностях и спортивных клубах.
Он  с  ностальгией  вспоминал  Флорида-Стрит  с  ее  роскошными
магазинами и огромными толпами.
 
        Кастанеда жил в Буэнос-Айресе в детстве. Похоже, что он
учился в  одной  из  школ  в  деловой части города. Эту пору он
вспоминает с некоторой грустью, тогда про него говорили, что  в
ширину он больше чем в высоту, такие слова очень ранят ребенка.
 
     --  Я  всегда с завистью смотрел на аргентинцев, они такие
высокие и статные, -- сказал он.
 
        -- Вы знаете, что в Буэнос-Айресе вы должны обязательно
состоять членом какого-либо клуба, -- продолжал Кастанеда. -- Я
был в клубе  Чакарита, в одном из самых худших. -- В те времена
Кастанеда принадлежал к числу отстающих.
 
        -- Ла Горда наверняка поедет вместе со мной. Она  хочет
путешествовать,  она хочет съездить в Париж. Она покупает очень
элегантную одежду от Гуччи и хочет поехать в  Париж.  Я  всегда
говорю  ей, -- Ла Горда, почему ты хочешь ехать в Париж? Там же
ничего нет. -- У нее просто есть некоторая навязчивая  идея  по
поводу Парижа, "город света", вы понимаете.
 
        За  этот  вечер  имя  Ла  Горды  прозвучало  много раз.
Кастанеда  представил  ее  нам  как  выдающуюся  личность,  без
сомнения,  он  испытывает к ней огромное уважение и восхищается
ей. Я думаю, что Кастанеда говорил нам о ней, а также  приводил
разные  факты  из  их  жизни, вроде того, как тольтеки спят или
едят для того, чтобы  у  нас  не  сложилось  о  них  превратное
впечатление.   Они  занимаются  очень  серьезным  делом,  ведут
аскетический образ жизни, и  их  невозможно  втиснуть  в  рамки
представлений  обыденной  жизни. Важно освободиться от схем, не
заменяя их новыми.
 
        Кастанеда дал нам понять, что кроме Мексики, он  совсем
немного   путешествовал  по  Латинской  Америке.  --  Я  был  в
Венесуэле, -- говорит он. -- Как я уже вам говорил, я собираюсь
в Аргентину. Так закончится этот период. После  этого  я  смогу
оставить  ее.  По правде говоря, я не знаю, хочу ли я оставлять
Аргентину. -- Сказал он с улыбкой. -- У кого нет вещей, которые
его удерживают?
 
        Он несколько раз путешествовал  по  Европе  в  связи  с
бизнесом, связанным с его книгами.
 
        -- В  1973  году  дон  Хуан  послал  меня в Италию. Моя
задача состояла в том,  чтобы  добиться  аудиенции  у  римского
папы. Я не смог добиться частной аудиенции, но смог побывать на
одной  из  встреч, которые проводятся для большого числа людей.
Все что мне  нужно  было  сделать  на  этой  аудиенции  --  это
поцеловать руку римского папы.
 
        Это  была  одна  из тех аудиенций по средам, когда папа
совершает богослужение на площади Сан Педро. --  Они  дали  мне
аудиенцию, но я не смог подойти, -- сказал он. -
-  Я даже до двери не добрался, -- сказал он.
 
        В  этот  вечер  Кастанеда  несколько раз вспоминал свою
семью  и  говорил,  что  он  получил  типичное  либеральное   и
откровенно антиклерикальное образование. В книге "Второе кольцо
Силы"   Кастанеда   также   говорит  о  своих  антиклерикальных
взглядах, которые он получил по наследству. Дон  Хуан,  который
казалось не одобрял его предубеждений и нападок на католическую
церковь,  говорил  ему,  --  Чтобы  победить  свою  собственную
глупость,  нужно  задействовать  наше  время  и  энергию.   Это
единственное,  что  имеет  значение. Все, что твой дед или отец
говорили о церкви, не сделало их счастливее. С другой  стороны,
если  ты  будешь  безупречным  воином,  то  ты  получишь  силу,
молодость и энергию. Самое главное для тебя -- это  знать,  что
выбрать.
 
        Кастанеда  не  пускается в теоретические рассуждения на
эти   темы.   Рассказав   нам   о   понятиях   клерикализма   и
антиклерикализма,  он  просто  хотел привести пример того, чему
его учили. Иначе говоря, он дал понять,  как  трудно  иной  раз
отказаться от тех представлений, которые сформировались у нас в
юности.
 
"Работа,  которую  я  должен  делать,  -  заверил  Кастанеда, -
свободна от  того,  что  могут  сказать  критики,  мое  задание
состоит   в  том,  чтобы  представить  знание  самым  наилучшим
образом. Ничто из того, что они могут  сказать,  не  имеет  для
меня   значения,   поскольку  я  больше  не  являюсь  писателем
"Карлосом Кастанедой", я не писатель, не мыслитель, не философ,
следовательно, их нападки не достигают меня. Сейчас я знаю, что
я ничто, никто не может У меня ничего отнять,  потому  что  Джо
Кордоба ничто, в этом нет никакой личной гордости".
 
Он продолжал: "Уровень нашей жизни был ниже, чем у мексиканских
крестьян,  это уже говорит о многом. Мы достигли земли и уже не
можем упасть ниже, разница между нами и крестьянами была в том,
что крестьянин имеет надежду. Он  хочет  вещей,  работы,  чтобы
однажды  иметь больше, чем у него есть сегодня, мы же, с другой
стороны, не имеем ничего. И с каждым мгновением мы будем  иметь
все меньше и меньше, можете вы себе это представить? Критика не
может попасть в цель".
 
"Никогда  я  не  чувствую  себя  более наполненным, чем когда я
являюсь  Джо  Кордобой,  -  горячо  воскликнул  он,  вставая  и
раскрывая  руки  в  жесте  полноты  и изобилия. - Джо Кордобой,
который жарил гамбургеры целый день, с глазами, слезящимися  от
дыма, вы меня понимаете?"
 
 
-----------------------------------------------------------
Published by RIML,1997.
http://scil.npi.msu.su/pub/religion/impersonal/ano/skamejka.html



Обращений с начала месяца: 210, Last-modified: Mon, 24 Apr 2000 17:23:19 GMT

Маргарет Раньян Кастанеда. Магическое путешествие с Карлосом

 
 
---------------------------------------------------------------
     Перев с англ. С. Алексеева.
     К.: "София", Ltd., 1998. - 256 С.. Isbn 5-220-00153-1
     OCR: Angelina Romashkina
---------------------------------------------------------------
 
 
     Наконец-то  перед нами достоверная биография  Кастанеды! Брак Карлоса с
Маргарет официально длился 13 лет (I960-1973). Она больше, чем кто бы  то ни
было,  знает  о его молодых годах в  Перу и  США,  о его работе над  первыми
книгами  и  щедро  делится  воспоминаниями, наблюдениями  и  фотографиями из
личного  альбома,  драгоценными  для  каждого,  кто   серьезно  интересуется
магическим миром Кастанеды.
     Как ни трудно поверить, это не  "бульварная" книга, написанная в погоне
за быстрым долларом.  77-летняя  Маргарет Кастанеда - очень интеллигентная и
тактичная женщина. Как она объяснила, публикуя книгу в 1997 году, "для всего
на  свете  есть свое время.  Сейчас  пришло время  мне поделиться  чудесными
воспоминаниями о  том человеке, которого я всегда буду любить. Надеюсь,  что
мне удастся ответить на  некоторые из  вопросов,  задаваемых любознательными
читателями книг Карлоса".
     Похоже,  что  цель,  поставленная   автором,   достигнута.  Перед  нами
действительно  воспоминания  любящей  женщины,  которая  так  и   не  смогла
оправиться  от  главной  разлуки в ее  жизни. И подробный отчет  о подлинных
событиях и людях, который будет интересен  как поклонникам Кастанеды, так  и
скептикам,  подозревающим  в  "учении  дона  Хуана"  величайшую  философскую
мистификацию второй половины XX века.
 
     (c) Copyright 1997 by Margaret Runyan Castaneda
     ISBN 0-9696960-1-9 англ.

ISBN 5-220-00153-1

 
     (c) "София", Киев, 1998
 

ОГЛАВЛЕНИЕ

 
 
     Введение
     Часть первая. Истоки
     Часть вторая. Замороченные аллегорией
     Эпилог
     Об авторе
 
     Не пиши на камне или на дереве,
     Что я был честным или сто я был хорошим,
     Но напиши дымом на пролетающем бризе
     Семь слов, и слова эти
     Содержат больше, чем целый том:
     "Он жил, он смеялся и он понимал".
     - Дон Блэндинг, "Моя эпитафия"
 
 
     Введение
 
     Карлос посмотрел на меня своими большими карими миндалевидными глазами.
Он явно находился в проказливом настроении.
     - О,  мисса Раньян, я начну  революцию, которая будет продолжаться  всю
нашу  жизнь и в которой вы примете  самое непосредственное участие, - заявил
он и засмеялся. Его смех чем-то напоминал воронье карканье.
     - Карлос, ты сумасшедший!  - отвечала  я. Он поднял  меня  и  перекинул
через плечо. Я  ударила  его своей сумкой, и,  смеясь, мы упали на землю.  Я
была просто очарована  этим миниатюрным человеком, которому предстояло стать
моим мужем.
     В  первые  дни своего  пребывания в  Лос-Анджелесе Карлос подружился  с
круглолицей и темноглазой костариканкой по имени Лидетт Мадуро, которая жила
вместе с матерью. Он называл свою подружку Нанеккой и частенько встречался с
ней  вплоть до  конца 1955 года. Именно  Лидетт  привела Карлоса в мой дом в
декабре  того  же  года.  Миссис Анхела  Мадуро, ее  мать, сшила для меня на
рождественские каникулы  два  вечерних  платья. Карлос сопровождал Лидетт по
поручению ее матери. Он молча сидел в  углу, пока  я  примеряла  платья. Они
были  просто  великолепны.  Одно  было  голубым,   с   заниженной  талией  и
шантильской тесьмой, отделанной полосками горного  хрусталя.  Юбка  довольно
короткая, с буфами сзади. Другое платье - из шелковистой парчи цвета спелого
мандарина, с  китайским орнаментом. И то и другое превосходно сидели на моей
фигуре. Когда Карлос и Лидетт уже собирались уходить, она вдруг остановилась
в дверях и объявила:
     - Кстати, Маргарита, этой мой друг Карлос из Южной Америки.
     Он молча улыбнулся мне, после чего они повернулись и ушли. Я закрыла за
ними  дверь и  на  какое-то  время застыла,  потрясенная  его взглядом.  При
воспоминании о только что состоявшейся встрече у меня стучало в висках. Я не
могла забыть этого человека, поскольку чувствовала - своим  взглядом  он дал
мне понять, что скоро придет снова. Однако он так и не пришел.
     Вскоре после  этого я  отправилась  в семейство Мадуро, чтобы последний
раз примерить и  забрать свои  платья.  Перед  тем,  как выйти  из  дома,  я
испытала некий подсознательный импульс, заставивший меня совершить не совсем
обычный  поступок.  Я  записала свое имя, адрес и телефон  на  форзаце книги
Невилла Годдарда  "Поиск",  надеясь при  первом  удобном  случае  вручить ее
Карлосу.
     Прибыв   в  дом  Лидетт,  я  застала  ее  врасплох.  Мое   предчувствие
оправдалось  - Карлос находился там. Одно из моих платьев лежало на постели.
Карлос и Лидетт беседовали, не замечая  меня, и так продолжалось до тех пор,
пока я не откашлялась и не сказала: "Здравствуй, Лидетт".
     Она удивленно обернулась ко мне, а Карлос улыбнулся.
     - Карлос, моя мать хочет, чтобы ты помог ей на кухне, - заявила Лидетт,
а когда он ушел, приветливо заметила:
     - В следующий раз звони перед тем, как прийти.
     Я  понимала, что она была безнадежно влюблена в этого  человека, хотя и
уверяла, что это лишь друг семьи. Впрочем,  ей не о  чем было беспокоиться -
сама  я не собиралась влюбляться снова. Это  было единственное, в чем я была
уверена.  Тем  не  менее  я  испытывала  определенную нервозность  и  хотела
поскорей уйти.
     Но надо было примерить платья  и упаковать их, чтобы  взять  с собой. У
меня бывали вечеринки, и мне следовало выглядеть надлежащим образом. И вдруг
Лидетт заявила, что платья не совсем готовы.
     -  Моя  мать тебе  позвонит,  - ответила  Лидетт,  а  затем вдруг резко
сменила  холодный  тон  на дружелюбный  и  принялась вспоминать  наше  общее
прошлое. Одно время я встречалась с ее братом, который впоследствии был убит
во время коста-риканской революции,  да  и вообще провела  немало счастливых
часов в этой семье.
     Прощаясь со мной, Лидетт спросила:
     - Тебе действительно нравится Карлос?
     - Да, он просто очарователен.
     - В таком  случае, я должна тебя предупредить - остерегайся его, ибо он
обладает силой...
     - Силой? - изумилась я.-Да он едва достает мне до плеча.
     - Я имею в виду  не физическую силу, - прошептала Лидетт, - он способен
очаровать твою душу, поскольку он курандеро.
     -Кто?
     - Шаман, маг.
     Я недоверчиво посмотрела  на Лидетт. Карлос, может быть, чем-то походил
на молодого индейца, но никак не на старого колдуна.
     -Да,  я  не  сомневаюсь  в  том,  что  он настоящий  маг,  -  с  юмором
согласилась я, совершенно в это не веря.
     - Я знаю, что  это правда,  и ты  тоже скоро в  этом убедишься, если не
будешь соблюдать осторожность.
     Полагая, что она хочет отпугнуть меня от мужчины,  которого уже считала
своей собственностью, я попыталась ее успокоить:
     - Не волнуйся, Лидетт, меня не так уж тянет к твоему Карлосу.
     Мне  бы  хотелось,  чтобы  это  было  правдой, но  со  мной уже  что-то
происходило - я  не знала, что именно,  - благодаря чему я чувствовала,  что
еще увижусь с Карлосом.
     "Мне  кажется,  вы лжете, мисс Раньян",  - ответили  мне глаза  Лидетт,
после  чего  она  молча  проводила меня  к  двери.  Здесь  мы  на  мгновение
замешкались: я  -  стоя на первой ступеньке  лестницы,  Лидетт    дверного
косяка. Внезапно из-за ее спины  появилось широко улыбающееся лицо Карлоса -
его зубы были похожи на жемчуг.
     - До свиданья, мисса Раньян, - сказал  он, выступая вперед и протягивая
мне руку.  Я проворно достала из сумки заранее  приготовленную книгу Невилла
Годдарда и вручила ему. Он сунул ее под  мышку - подальше от подозрительного
взгляда Лидетт -  и вернулся в  дом. Лидетт помахала  мне вслед. Я  дошла до
автобусной остановки и села на скамейку рядом  со старой леди, у ног которой
стояла магазинная  тележка, полная  всевозможных бутылок.  Женщина попросила
подаяния. Заглядывая в  сумку, я заметила, что у меня трясутся  руки. В доме
Лидетт со мной явно что-то произошло. Что именно - я пока не знала, но нечто
очень возбуждающее.
     Пока автобус громыхал по Уайн-стрит и сворачивал на Уилширский бульвар,
я  смотрела на светящиеся окна домов и в каждом из них видела отражение лица
Карлоса.
     "Незачем пытаться звонить  ему, ведь  у него  теперь есть мой номер", -
твердила я себе. В глубине души  я  была уверена в неизбежности  нашей новой
встречи.  Вспоминая его  лицо, я посылала ему  мысленное сообщение:  позвони
мне. После этого началось длительное ожидание...
     И   одновременно  началось  мое   магическое  путешествие  с   Карлосом
Кастанедой.
 
 
     Часть первая. Истоки.
 
     1
 
     Этой  ночью  ему  снился  все  тот же сон. Босой и испуганный, он вновь
одиноко  бродил по  пустыне,  ища  там  ту странную силу,  которую  называют
союзником и которая представляет собой нечто вроде духовного наставника  или
психического существа. Последний ритуал  перехода состоял в том, что  Карлос
должен был  найти  ее  и победить.  Итак, он  находился в  дикой и пустынной
местности,  одиноко  бредя  среди  кустарников  и  кактусов  и  ощущая  себя
заброшенным на необитаемый остров. Единственное, о чем он думал, - так это о
двенадцати  годах, которые провел  здесь.  Двенадцать лет в качестве ученика
мага, изучая  все его  ритуалы  и методики.  Четверть жизни он  потратил  на
подготовку к этому моменту... экзистенциальному моменту! Двенадцать лет!
     Но  абсолютно ничего не происходило. Вокруг не  было даже ящериц,  зато
царило полнейшее  безмолвие. Только кустарники, кактусы и отбрасываемые  ими
предрассветные тени.  Складывалось  впечатление,  что Карлосу  суждено  было
остаться там навеки,  и вдруг он увидел нечто - это был огромный и неуклюжий
человек с толстыми руками. Человек был одет в темную куртку, штаны и красный
шейный платок,  который выглядел  в  подобном месте  крайне  нелепо.  Тонкие
призрачные скулы, огромный  худой нос и два отверстия - там, где должны были
находиться глаза. Испытывая благоговейный страх, Карлос отступил  назад, и в
следующий миг вся эта сцена словно бы воспарила над самой собой.
     Затем  союзник  начал  приближаться  к  Карлосу, делая  большие  шаги и
глубоко зарывая каблуки в песок. Внезапно в небе появились ястребы. Это, без
сомнения, была развязка, решающая битва "человека знания"! Потребовалось  12
лет, чтобы достичь этого момента.
     Но  дальше ничего  не произошло.  По какой-то  непонятной  причине  все
постоянно  замирало на  одном и том  же месте  приближения  союзника.  Среди
ястребов появилась ворона, кружившая по знойному мексиканскому небу. Это был
знак, метафора, последнее звено, соединяющее его с прошлой жизнью, в которой
он,  так сказать, был настоящим, а не персонажем из  собственных книг,  - ив
одно  поразительное мгновение  Карлос понял, что это его последняя слабость,
которую  предстоит одолеть,  последнее  звено, которое предстоит  разорвать,
прежде чем он станет человеком знания. И пока он стоял там,  подробности его
ученичества стирались из памяти под натиском прилива...
 
     Старый  индеец,   плывущий  в   воздухе  и  взбирающийся  на  водопады,
алкалоидные грезы в грязных  хижинах, осознанные сновидения, жевание пейота,
союзники  с лицами  земляного  цвета,  галлюцинации,  трансовый бег,  первые
лекции о видении, легендарная встреча с доном Хуаном.
 
     ...И  внезапно он  вновь вернулся к началу. Все,  чему он учился ранее,
опять оказалось новым и неизведанным, в том числе и главное правило: разорви
все узы! Не  существует  совпадений  или снов,  а  есть только мимолетные  и
непостижимые образы, раскалывающие твой череп. Неожиданно Карлос  оказался в
каком-то  непрерывно  скользящем  потоке,  состоящем  из  миллиона  цветовых
оттенков.
     -  Чочо! - крикнул он вороне, но она находилась слишком  высоко. Карлос
Кастанеда приподнялся на постели. - Чочо!
     Нэнни,  студентка УКЛА*,  которая  была  с ним  в Уэствуде,  подошла  к
матрасу, села рядом с Карлосом и обняла его обеими руками. (УКЛА, англ. UCLA
- аббр. от Калифорнийский Университет в Лос-Анджелесе. - Здесь и далее прим,
ред.)
     - Нет, -мягко сказала она, - его здесь нет. Он вернулся к своей матери.
Это всего лишь сон.
     - Но я же был там, - прошептал Кастанеда. - Я был именно там.
     - Еще нет, - улыбнулась Нэнни, гладя его волосы, - еще нет.
     Знаете,  это  не  так-то  просто!   Как  изложить  на  бумаге  все  эти
необъяснимые  видения, причем сделать это  так,  чтобы их смог понять  любой
обыватель  от  Скенектади  до   Лонг-Бич?   Карлос  Кастанеда  имел  с  этим
колоссальные  проблемы,  просыпаясь по  ночам  в  холодном  поту  и  пытаясь
реконструировать свои видения так,  чтобы придать им смысл. Нельзя  сказать,
что  его книги - это результат его ночных кошмаров. Напротив, он долгие годы
изучал в библиотеках колдовство и индейскую культуру, много путешествовал по
мексиканским  пустыням  и  посвятил  четверть  жизни   сбору  информации   о
лекарственных растениях, расспрашивая о них местных жителей. Другую четверть
жизни он  посвятил  исследованию  их странной  палеолитической философии. Он
отдал  свой долг  мистицизму  и великому богу Антропологии, более  того,  он
провел несколько лет  стуча  по клавишам пишущей машинки, чтобы подробнейшим
образом рассказать все свои истории.  И вот теперь, весной  1974 года, издав
три книги и подготовив  четвертую, он  стал  на Западе не  просто  культовым
героем или легендой, он стал... Кастанедой - Человеком Силы.
     Всего этого он достиг посредством трансформации основных идей восточной
философии  в  чисто  шаманистские суждения -  но  в  этом  и была  заключена
определенная  опасность.  Смысл всегда один и тот же: за пределами реального
мира,   которым   ограничено  обычное  человеческое  "я",   существует  иная
реальность.  Все, что он делал, - это сидел  за  своей  машинкой,  закатывая
карие глаз в процессе  глубокой метафизической концентрации и  пропуская все
через свой Великолепный Мистификатор. Наконец оттуда доносилось нечто вроде:
"Знание  -  это мотылек"  или "Смерть всегда стоит слева".  Нечто  парящее и
загадочное.  Попытка понять,  о  чем  говорит  Карлос  Кастанеда, напоминала
стрельбу по движущейся мишени - однако все пытались это сделать.
     Единственная вещь, которая для этого  требуется, - это  его книги,  его
удивительные истории  о том,  как однажды,  будучи  студентом  УКЛА,  Карлос
случайно встретился со старым индейцем,  которого  он называл доном Хуаном и
который  открыл  ему  уникальное  видение   мира,  разделяемое   сообществом
центрально- и южноамериканских магов,  считавшихся  давно  вымершими. Однако
они существовали - студент Кастанеда жил среди них и писал о них. Двенадцать
лет - с 1960 по 1972 год  - Карлос, по его  собственным словам, находился  в
ученичестве у  дона  Хуана,  постепенно  проявляя  себя  в  роли  индейского
травника, лекаря, колдуна,  воина,  брухо и мастера эклектичного ритуала.  В
первые годы ученичества Карлоса дон Хуан использовал три  наркотика - пейот,
грибы и дурман. Эти наркотики должны были сорвать с него оболочку культуры и
в конечном итоге лишить Карлоса безопасного и надежного восприятия мира.
     Карлос описал свой  ученический опыт в четырех книгах, опубликованных с
1968 по  1974 год. Это был  воплощенный идеал Гессе - студент, стремящийся к
познанию жизни, встречает  духовного  наставника.  Причем Карлос уверял, что
все произошло именно так.
     Итак, имеется парень из  Лос-Анджелеса,  который,  по  его  собственным
словам,  вел  какое-то странное метафизическое существование  в мексиканской
пустыне и вернулся оттуда, чтобы рассказать об этом. В своих четырех книгах,
которые   с  самого  начала  были  не  столько  антропологическими,  сколько
философскими,  он  изложил  беседы,  ритуалы,  галлюцинации,  рассуждения  и
объяснения самого шамана - то есть целую систему. И  все это не имело своего
окончательного объяснения.  Даже сам Карлос признавал, что  вся  его  работа
дает лишь поверхностное  представление о том,  как  старый  седой  брухо  из
племени яки  видит  мир. Главное, писал  Карлос,  -это  понять, что  наш мир
"здравого  смысла"  является  результатом  социального  консенсуса.  В  этом
состояла главная идея феноменологии, которой Карлос увлекался во время своей
учебы в университете.
     В  своей  первой  книге  "Учение дона Хуана: путь знания индейцев  яки"
Карлос  описал  митоты  -  церемонии употребления  пейота,  во время которых
участники не просто смотрели, а видели. То есть  они использовали абсолютную
телесную  осознанность  для того, чтобы посмотреть на мир свежим взглядом  и
увидеть его таким, каков он есть сам по себе, а не таким, каким он предстает
в  результате поучений, вдалбливаемых в человека  с  момента  рождения. Маги
способны  остановить  "поток  интерпретаций", которые создает  наше немощное
восприятие вещей.  То,  что остается у вас после этого, - это  поразительное
восприятие мира, при котором тело овладевает разумом.
     В том же "Учении" Карлос описывает свою первую встречу с доном  Хуаном,
которая произошла на автобусной  остановке в Аризоне. Кастанеда  готовил для
университетской  газеты  материал  о  психотропных  веществах,  используемых
местными жителями. В  процессе разговора  с доном Хуаном  он понял, что  тот
немало об этом знает. Но лишь через год старый индеец признал,  что обладает
неким  таинственным знанием и согласился ознакомить с ним Карлоса. Это можно
было  считать  революционным  шагом  с его стороны,  поскольку  между магами
существовала  жесткая  договоренность  о  том,  чтобы   передавать  "секреты
мастерства" лишь своим детям.  Однако  дон Хуан сделал исключение, и Карлос,
который считал себя самым малообещающим подмастерьем, начал свое ученичество
сначала  в Аризоне,  а  затем в Соноре (Мексика). Для  начала  старый индеец
предложил ему поваляться в  разных местах рамады (веранды  вдоль фронтальной
части дома), чтобы  найти свое место, где бы  он  чувствовал  себя абсолютно
надежно.  Шесть  часов  Карлос перекатывался  по  веранде,  прежде чем начал
воспринимать тончайшие нюансы различного  местоположения. Наконец, он выбрал
себе место, которое дон Хуан назвал ситио, - то есть  место, дающее ощущение
максимальной силы. Ученичество началось.
     Через  несколько месяцев Карлос и  дон Хуан отправились  в  дом другого
индейца,  где  Карлос  впервые  попробовал  пейот  и испытал  вызываемые  им
"парящие" галлюцинации. Чтобы  стать человеком  знания,  надо  было  изучить
жаргон магов и предпринять определенные шаги, которые предписывались древней
традицией. Существовал  специфический  вид сатори*,  называемый  видением, в
котором мир  приобретал новое, экзистенциальное  значение.  В  системе брухо
союзники находились на периферии и были готовы в любой момент помочь ученику
-  дать совет, придать  сил и так далее. Кроме  того,  существовала  и такая
сила,  как мескалито,  -  то  есть  защитник и учитель, вызывающий необычные
состояния  сознания  и  уводящий  за  пределы привычной реальности.  (Сатори
(яп.):  в  дзэн-буддизме   -  состояние  "пробуждения"  или   "моментального
просветления").
     Хотя все это было ему довольно чуждо, Карлос преуспел в распространении
этих примитивных религиозных идей, сделав это ловко и интересно. Он подробно
излагает  долгие философские беседы со своим индейским учителем. Именно  эти
беседы  придавали глубину  и многозначительность всем  шаманским ритуалам  и
методикам,  которые могли показаться постороннему взгляду довольно глупыми и
бесхитростными. Из мира  своих  галлюцинаций  Карлос  вернулся с максимально
подробными записями первобытных представлений  об  аде. Первым  такие записи
сделал католический монах Бернардино де  Саагун, наткнувшийся  на "праздники
пейота" в северных районах Мексики.
     Однажды в одном  приграничном  городке дон Хуан  объяснил  Карлосу, что
человек знания  имеет четырех врагов. Как и большинство его  объяснений, оно
было великолепно задумано, сложно сконструировано  и при этом лишено обычной
земной логики.
     Первым врагом  человека знания  является  страх  неизвестного. По  мере
начала  обучения,  учеником овладевает  второй  враг - ясность  разума.  Как
объяснил  дон Хуан, с одной стороны, ясность разума может рассеять  страх, с
другой  -  ослепить  посвященного  невероятным  психическими  возможностями,
позволяя  ему  покидать  чувство  реальности  слишком  быстро.  Это   вопрос
нахождения   надлежащей  быстроты  смены  картин  реальности  -  от  картины
обывателя к картине шамана. В процессе этой смены появляется ощущение личной
силы - тайного вида той древней силы, которая может сделать ученика жестоким
и капризным - как  большинство тех старых пердунов, что живут в мексиканской
пустыне. У тех, кто способен справиться с  этим и использовать свою силу для
понимания  алогичного космоса, остается  последний враг, который стоит у них
на пути. Этот четвертый враг называется старостью.
     И,  как учил  дон Хуан, справиться с этим врагом  до  конца  невозможно
-можно лишь  какое-то время удерживать  его на  расстоянии.  Все это  Карлос
досконально описал в своей первой книге.
     Вторая,  называвшаяся "Отдельная реальность: продолжение бесед с  доном
Хуаном",  включала  новые сведения  о старом  индейце,  его  приключениях  и
методиках.  Кроме того,  там  появился  дон  Хенаро  -  супермен из  племени
масатеков,  обожавший  выписывать  пируэты  на  краю  водопада  и  парить  в
нескольких дюймах от пола. Если дон Хуан предпочитал беседы в стиле Сократа,
то дон  Хенаро  -  творческую  гимнастику.  Эта книга была  посвящена второй
стадии ученичества Карлоса, которая  проходила с апреля 1968 по октябрь 1970
года.  В конце книги дон Хенаро попытался отучить  Карлоса от  пристрастия к
западной логике и рационализму,  продемонстрировав нарушение аристотелевских
законов  относительно  свойств пространства  и времени. В одно мгновение  он
покрыл десять  миль  -  переместился с открытого пространства на  отдаленный
горный выступ,  находившийся в  десяти  милях  от первого  места.  Это  было
невероятно!
     Читатель вправе подумать, что индейцы манипулировали сознанием Карлоса,
тем более что в тех  местах нет  указательных столбов. С этой  точки  зрения
можно рассматривать  и полет самого Карлоса, описанный им  в  той же  книге.
Однажды  в полдень, под руководством  дона Хуана и с помощью  маленькой дозы
дурмана,  Карлос почувствовал, как отрывается от земли и летит над пустыней.
Когда  он  вернулся  назад,  то   первым  делом  спросил  у  дона   Хуана  -
действительно  ли он  летал  или это были  галлюцинации?  По мнению индейца,
вопрос был абсурдным,  ибо в  этом и состоит  самая  суть колдовства. Прежде
всего, все зависит от точки зрения.  В  мире  магов полет  Карлоса был иным,
чем,  например, полет вороны,  но от этого не менее реальным.  Это был полет
человека, отведавшего  дурмана,  а  все  те произвольные  различия,  которые
проводятся  в западном мире, были для  шаманов такими  же  неуместными,  как
различия между сном и бодрствованием.
     В начале своего ученичества  Карлос употреблял наркотики,  а потому мог
объяснить  все  происходящее именно  их воздействием.  Однако  в конце своей
тетралогии  о  доне  Хуане  он  начал  испытывать все  эти  экстраординарные
феномены - огни, цвета, союзники, силы, необъяснимые звуки,  - обладая ясным
и не замутненным сознанием. Для  него стало совершенно очевидно, что индейцы
-  эти  дети  пустыни  -  были не только прародителями  сложных  первобытных
религиозных систем, но и  обладали совершенно уникальным  взглядом на мир. И
этот  взгляд  был  весьма  перспективным,  имел  всемирное  значение  и  мог
совершить  такую  же  интеллектуальную  революцию   в  мировоззрении,  какую
совершили идеи  Ницше,  Дарвина,  Эйнштейна.  Внезапно  все  представления о
европейцах  как  единственных  существах,   способных  к  созданию   системы
рационального мышления, зашатались и рухнули.
     В своей третьей книге  "Путешествие в  Икстлан"  Карлос  возвращается к
своим "полевым"  заметкам,  которые  он  сделал во  время  двух  первых  лет
ученичества.  Большую   часть   этой  книги,  кроме  трех  последних   глав,
представляет  собой тот материал, который  ранее  был исключен, поскольку не
имел непосредственного отношения  к галлюцинациям. В  первые дни ученичества
наркотики  были  самым  пленительным  средством превращения  в  первобытного
человека  знания.  Спокойные  собеседования, изучение  шаманского  словаря и
целая серия эзотерических уроков пришли позже, когда  он уже осознал пределы
использования  наркотиков.  После  этого  Карлос  вновь  вернулся  к  ранним
беседам.  В "Путешествии  в Икстлан"  ничего  не  говорится  о  психотропных
средствах,  зато  описываются  лекции  мага,  в  которых  он  излагает  свои
представления о смерти и рассказывает о различных методиках  просветления. В
конечном счете все объясняется тем, что обычное восприятие мира - всего лишь
"описание".
     Последние  три  главы  содержат  новый материал,  представляющий  собой
рассказ о третьей стадии ученичества,  начавшейся в  мае 1971  года.  Карлос
по-прежнему много  пишет о доне Хуане и доне  Хенаро, уделяя особое внимание
изумительной пантомиме  последнего и поразительным  физиопсихическим фокусам
вроде  исчезновения,  а затем  появления  машины  Карлоса,  причем  все  это
происходило посреди пустыни. Чуть позже Карлос встретился с койотом  и сумел
на  время  отказаться от  своего культурного менталитета, чтобы, фактически,
пообщаться  с животным.  Это оказалось настолько  тяжелым  делом, что  почти
граничило  с  шизофренией.  Дон  Хенаро  предупредил  Карлоса  об опасности,
объяснив,  что  его путешествие в  Икстлан  - это  всеобъемлющая и  пугающая
метафора того, что может  случиться с  душой,  не готовой к более  глубокому
погружению в тайны шаманства.
     Когда дон  Хенаро был молодым, то выбрал обряд перехода в виде борьбы с
союзником.  По  его словам, он встретил  союзника на  равнине,  но  оказался
недостаточно силен и был заброшен им в ад, где люди обычно появляются лишь в
качестве призраков. Но Хенаро постоянно двигался,  направляясь к своему дому
в Икстлане и совершая путешествие, которое, как он  говорил,  никогда нельзя
будет довести до конца. Суть этой весьма мистической истории состояла в том,
что однажды Карлос обнаружит себя  лицом к лицу с союзником и вынужден будет
вступить с ним в борьбу. Если он окажется готов к этому - то есть его личная
жизнь будет в порядке и сил хватит, то он обнаружит себя живьем в реальном -
но отдельном - мире магов.
     И  вот  Карлос вновь сидит за  пишущей машинкой, пытаясь  придать всему
этому  смысл.  Он опускает глаза  и  прищуривается,  причем белки  его  глаз
испещрены красными прожилками от недосыпания, однако единственное, о  чем он
может думать, - так это о своих проклятых ночных кошмарах.  Он уже несколько
недель подряд  не спал нормальным,  освежающим сном. Каждую ночь ему снилась
ужасающая сцена того, как  он, босой, бредет  по предрассветной мексиканской
пустыне,  ища союзника, с  которым ему предстоит сразиться. Если он победит,
то заслужит титул брухо, но зато если проиграет...
     Однако  дело  никогда  не  заходит  так  далеко. Он  наконец  встречает
союзника,  после  чего уровень адреналина в крови резко возрастает.  Глядя в
пустые  глазницы союзника и дрожа  от возбуждения, Карлос  просто  стоит  на
месте, готовый довести схватку до конца. Затем вновь появляется ворона, и по
какой-то непонятной  причине все  словно  куда-то  исчезает и  растворяется.
После  этого  Карлос  просыпается  и  садится  на  постели,  осознавая,  что
находится  у себя дома в Уэствуде. С  него градом льет пот, а он думает лишь
об одном - когда же этот проклятый кошмар исчезнет?
     Но,  в конце  концов, кому  же  и нести  эту  психическую ношу,  как не
Карлосу Кастанеде?  Ведь он - один  из немногих  европейских  рационалистов,
который  глубоко  проник  в практику индейской  магии.  Карлос  так долго ее
изучал,  что она больше не  покажется ему ни слишком примитивной, ни слишком
гармоничной.
     Еще в  студенческие годы он прекрасно понимал, что ритуалы мексиканских
брухо  не возникли вдруг в I960 году. Они  были  по-настоящему первобытными,
насчитывая в  своей истории две, а то  и  три тысячи лет и  восходя к культу
пейота и грибов у ацтеков и толтеков, шаманов Сибири и Южной Америки. Карлос
не  просто так  наткнулся на эту  проблему.  Хотя  он  родился  в  Перу,  но
старательно  уверял  в  том,  что происходит  из  Бразилии.  И  все же  свое
путешествие  Карлос  Арана начал не  из  Бразилии  или  Аризоны,  Соноры или
Оахаки, а с площади в Кахамарке, где он впервые узнал о существовании брухо.
 
     2
 
     Перуанская  зима продолжается с июня  по ноябрь. В это время над Андами
висит разреженный туман. На западном  побережье преобладают пейзажи пустынь,
похожие  на  лунные   ландшафты,  над  которыми   носится   холодный  ветер,
продувающий  до  мозга  костей. В  треугольнике,  углами  которого  являются
Трухильо, Кахамарка и Лима, живут индейцы племени  кечуа в  своих соломенных
башмаках и  шерстяных  сарапе, которыми  они  спасаются от полночного бриза,
дующего  со  стороны  течения  Гумбольдта.  На  западе  находятся   тропики,
непроходимые джунгли и истоки Амазонки.
     Салас -маленькая деревушка, расположенная  на  побережье Тихого океана,
имеет  репутацию столицы северных курандеро,  народных целителей. Неподалеку
от  Саласа  находятся священные  глубоководные лагуны,  по  берегам  которых
растут волшебные растения северного высокогорья.  На высоте двенадцать тысяч
футов над  уровнем моря, вблизи от  южной границы  с Эквадором,  раскинулись
самые  знаменитые  лагуны  Южной  Америки,   Лас-Хуарингас.  Вдоль  поросших
тростником  берегов  скользят  каноэ,  в   которых   сидят  темно-коричневые
курандеро  и  брухо,  и  кажется,  что  поток  времени  уносится  вспять,  в
каменноугольный период. Они всегда носят с  собой кожаные сумки, наполненные
нюхательным  порошком вилка и наркотическими  растениями.  В этих предгорьях
словно бы  находится  природный  супермаркет,  наполненный  психоделическими
товарами: листья коки, священное растение  дурман, древесные грибы Psilocybe
и аяхуаска,  "лоза духов мертвых". Тут и там же торчат  изумрудные  органные
трубы "материнского"  кактуса Сан-Педро, - самого сильного  психоделического
растения фантастического мира Лас-Хуарингас.
     Сотни лет курандеро жили  на высоте  12 тысяч футов  над всем остальным
миром. Они разрезали Сан-Педро на длинные куски, несколько часов кипятили их
в своих черных  горшках, а затем, задирая головы к звездному небу, пили этот
волшебный настой. Под его  воздействием, как утверждали курандеро, стираются
все  границы,  исчезают  все  координаты  и  остается  лишь полусознательное
состояние, называемое ими "скользящим потоком".
     В  долине реки Чикама,  примерно  в 50  милях западнее того  места, где
родился Карлос Кастанеда, в тени мимоз и эвкалиптов находится так называемый
"Храм  брухо".  Две  пирамиды -  Коа и  Приета  - возвышаются  на плато, как
коричневые   стражи,  изрядно  потрепанные  погодой.  Внешняя  стена   храма
разрушена, благодаря чему открывается вид на  древние рисунки.  Терракотовые
фризы тянутся  вдоль  потолка, на котором  схематично  изображенные  кошки и
ящерицы  вечно  танцуют свой последний танец. За сотни лет до  строительства
храма это  место  считалось  священным.  Здесь собирались  молодые  люди  из
Кахамарки, чтобы на закате перуанского  солнца  внимать шаману  с  костлявым
лицом, который  рассказывал им легенды о  союзниках  и духах. Он  был  таким
старым, что  уже не имел имени, зато  мог объяснить, что горы - это на самом
деле сновидящие брухо, а животные  и  растения  неразрывно связаны  с  ними.
Растения,  как и  люди, растут и  умирают.  И  те  и другие едят,  оставляют
потомство  и  общаются с окружающей средой. Шаман рассказывал, что, несмотря
на кажущееся отличие,  существует определенное  родство между миром  людей и
миром растений,  более  того,  это, фактически, один и  тот же  мир.  Однако
некоторые растения обладают  весьма  специфическими свойствами. Они являются
магическими  домашними духами  и  силами, благодаря которым человек обретает
уникальное  восприятие  мира.  В сущности,  эти  растения  словно  бы  хотят
поделиться с людьми  своим взглядом  на "отдельную  реальность". Чтобы верно
понимать эти взаимоотношения и правильно воспринимать природу вещей, человек
должен  избавить  свое сознание  от всех  культурных  наслоений, которые  он
накопил в  процессе  социализации,  а затем  встать на  выходе  "скользящего
потока" и увидеть.
     Легендарный Шаман долины  реки  Чикама  стал  широко известным  во всей
Южной  Америке благодаря  тому,  что он  в общих  чертах  обрисовал  систему
мышления,  которая  время от времени  и  в  той или  иной степени  оказывает
влияние на всех жителей американского континента.
     Разумеется,  далеко  не  впервые  человеко-бог  вскинул  свою  косматую
голову, чтобы посмотреть на звезды, а затем заглянуть внутрь самого себя. Во
всем мире существовали люди,  занимавшиеся шаманством. Еще в эпоху палеолита
магдаленские  художники  рисовали своих  шаманов, одетых в бизоньи шкуры, на
стенах  пещер  в  Труа-Фрере.  Потом  были  египетские  фанатики  грибов   и
африканские  шаманы из опаленных солнцем эмиратов Судана. Шаманы и маги были
везде. Словно эпидемия, шаманство прокатилось  по западной Евразии и Сибири,
а  затем  пересекло  Балтику и  Тихий  океан.  Где бы  ни  росли  магические
растения,  там же  были и духи.  На равнинах Северной  Америки рос  пейот, в
Оахаке  грибы,  в  Индии -  загадочная  сома,  в  Перу - аяхуаска, дурман  и
Сан-Педро.
     Как и все  его  предшественники  из других стран  и времен, Легендарный
Шаман  объяснял  своим ученикам, что растения не самоценны, а лишь  являются
средством достижения цели,  которая даже  в те времена называлась  видением.
Для инков  это не имело  никакого смысла,  поскольку они были  устремлены  к
звездам и плохо относились к наркотическим традициям курандеро, а еще хуже -
к их  индивидуализму.  Спустя триста лет  на  американский континент  пришло
христианство, но сразу ничего не изменилось,  да и не могло измениться.  Это
как если бы Писарро пленил Атагу-альпу в нижней части Кахамарки - и сразу бы
повсюду появились  миссионеры, которые  бы  стали строить  церкви,  крестить
новообращенных и  рассылать  во  все стороны  филантропическую  помощь.  Да,
новообращенные действительно были, но были и те, кто не желал расставаться с
прошлым,  в  частности,  существовали курандеро,  являвшиеся  потомками  тех
курандеро, что  жили еще при  инках, не говоря уже о потомках тех, кто  хоть
однажды сидел у ног  Легендарного Шамана. Их богами  была дева Мария, Святой
Отец и "материнский" кактус, который они называли Сан-Педро, но их духом был
курчавый хомбре*... Мескалито. (Хомбре (исп.) -человек, мужчина).
     В  начале его исследований история еще не слишком довлела над Карлосом.
Но  постепенно он  стал понимать, что  индейцы, у  которых он брал интервью,
были  остатками  некогда   всемогущего   шаманского   племени.  Они  помнили
магические  заклинания,   ритуалы  и   свои  попытки  видения,  более  того,
создавалось  впечатление,  что они действовали  в системе,  главным правилом
которой было сметание всяких границ.
     В конце декабря 1960 года Карлос рассказал о том, как дон Хуан учил его
освобождаться от своего прошлого, оставлять друзей  и все, что было для него
раньше дорого, для того, чтобы  усвоить  новый образ жизни. Индейцы называли
это становлением человека  знания, причем это становление  включало  в  себя
довольно сложный процесс очищения от личного житейского  опыта - именно этим
и занимался  Карлос Кастанеда. Хотя  он  никогда не писал об  этом  в  своих
книгах, но  он действительно отдалился от меня  в сентябре  1960,  порвал со
многими друзьями, начал вести  беспорядочный образ  жизни, пропускал деловые
встречи и все больше времени проводил в Мексике.
     К 1965 году у Карлоса уже была готова  внушительная рукопись, однако не
было денег на  ее издание. Кроме того,  он  разочаровался в  своей дипломной
работе  и  некоторых  преподавателях своего университета. Его  первая  книга
"Учение дона Хуана"  была опубликована  три года  спустя. За ней последовали
вторая  и третья  книги.  В  конце 1974  вышла четвертая,  заключительная  -
"Сказки о силе", которую выпустило издательство "Саймон энд Шустер".
     Она была  основана на данных 1971-1972 годов и рассказывала  о конечной
стадии ученичества. Карлоса  готовили  к обряду  инициации. Он  состоялся  в
пустыне, где  дон  Хуан  наконец лишил  себя таинственности,  дав  подробные
объяснения  своей деятельности  в  качестве  шамана и  наставника. Достигнув
наивысшей  стадии  ученичества,  Карлос  вдруг  осознал,  что  все словно бы
разлетелось на клочки,  а его собственное сознание раскололось  на фрагменты
"чистого разума".
     - Я собираюсь заняться практикой, - сказал мне Карлос  однажды  ночью в
октябре 1973 года.  - Я должен был уйти, чтобы понять, о чем они говорили. Я
должен  был  написать обо всех этих чрезвычайно важных вещах.  Сейчас у меня
ничего нет.  У  меня есть  штаны и трусы, и это  все, что у меня есть в этом
мире.
     Довольно  странно было слышать это от  самого популярного  мистика 70-х
годов, на банковском счету которого лежали миллионы долларов, три книги были
опубликованы, а четвертая полностью готова к печати.
     - Она не выйдет, -  с каким-то надрывом говорил Карлос. -  Я еще должен
поработать и привести свою бедную голову в порядок.
     Но его  беспокоили не только ночные кошмары, долгие месяцы, проведенные
за проклятой пишущей машинкой, и концовка, которая  никак не удавалась, - за
всем  этим  стояло  нечто  большее.  Главное, что подтачивало  его  сознание
изнутри, это  то,  что  он,  Карлос  Кастанеда, беспристрастный  летописец и
кабинетный сочинитель,  действительно начал верить во  все  написанное самим
собой.
 
     3
 
     Основная  загадка  Кастанеды основывалась  на  том факте, что  даже его
ближайшие друзья не были  уверены  в  том,  что  он из себя представляет.  В
начале 70-х годов, по мере  того,  как  его  книги  начали  приобретать  все
большую популярность, сам Карлос становился все более мрачным  и загадочным.
До тех пор  пока  в мартовском  номере  журнала "Тайм" за  1973 год  не была
опубликована статья  о Карлосе,  в которой рассказывалось  о его  перуанском
происхождении,  все полагали, что  он родился в тех  странах, о  которых сам
рассказывал, - Бразилии, Аргентине или Италии, -  каждому он  говорил что-то
иное. Статья в "Тайм" оказала на  последователей Кастанеды довольно забавное
воздействие. Те, кто и до этого сомневался во всех его "пустынных историях",
прежде всего обратили внимание на тот факт, что он лгал, рассказывая о своей
биографии до знакомства с доном Хуаном. Отсюда,  естественно, следовал такой
вывод  -  ему  нельзя  доверять,  его  книги сфабрикованы, а  лгать он начал
задолго до того, как стал издавать эти  загадочные истории. В конце  концов,
рассуждали  они, если он лжет  по поводу столь  безобидной вещи,  как  место
своего рождения, то  как  можно доверять  ему  в  гораздо  более невероятных
вещах, описанных в его книгах?
     Истинные поклонники рассуждали иначе. То,  что в его биографии  имелись
странные неточности,  говорило  в  пользу Карлоса. В конце концов,  разве не
учил его дон Хуан  "стирать  свою  личную историю", разве в число  шаманских
методик   не   входит  способ  "затемнять"  прошлое?  Поэтому  неточности  с
биографией  лишь  подтверждают  тот  факт,  что   Карлос  продолжал  жить  в
цивилизованном  мире в соответствии  с доктринами  своего наставника.  Любые
противоречия играют на усиление таинственности образа этого человека.
     Внезапно  Карлос  оказался  своего  рода  "магистром  оккультных наук",
властителем дум  тех тысяч  самых  обыкновенных наркоманов,  которые  искали
какую-то иную альтернативу. О нем стали распространять самые  фантастические
мифы  и  легенды,  например, что  он бессмертен. Тем временем  Кастанеда  не
являлся на встречи, неделями пропадал в  мексиканской пустыне и не подпускал
к себе даже самых близких друзей. После того  как он  стер серию карандашных
набросков,  сделанных  одним  художником  для  журнала  "Сайколоджи  тудэй",
оставив  только  часть  своего лица в качестве  иллюстрации  к интервью, его
поглотила собственная легенда. Он позволил сфотографировать себя для журнала
"Тайм", но при этом водрузил перед собой  гору эзотерических социологических
трактатов, да  еще скромно выглядывал из-за  растопыренных пальцев, которыми
заградил лицо. Идея состояла в том, чтобы защитить свою личность и несколько
расхолодить общественное любопытство, тем более  что  от него  требовали все
больше информации о доне Хуане и его волшебном видении мира. Но что бы он ни
делал - все играло на миф о нем.
     Неизвестно,  сколько времени  ему  потребовалось на  то, чтобы  создать
следующую легенду о своем прошлом: родился в  Бразилии, сын университетского
профессора,  учился  в элитарной школе  Буэнос-Айреса, затем  в голливудской
средней школе, наконец, в УКЛА. На самом деле все было не совсем так.
     Карлос Сесар Сальвадор Арана  Кастаньеда родился  в Кахамарке (Перу) 25
декабря 1926 года. Он был  сыном часовщика и  ювелира по имени  Сесар  Арана
Бурунгари,  который  владел  небольшим магазинчиком  в нижней  части города.
Когда  Карлос  родился,  его  мать,  Сусана Кастаньеда  Новоа,  была хрупкой
шестнадцатилетней девушкой  с миндалевидными  глазами. Семья отца приехала в
Перу  из  Италии и имела родственников в Сан-Паулу (Бразилия),  однако самые
близкие родные  жили в  Кахамарке.  Сестра по  имени Лусия  Арана  была  его
постоянным компаньоном  во  всех  детских играх. Сейчас  она вышла  замуж за
бизнесмена и по-прежнему живет в Перу.
     С произношением его фамилии имелись  определенные  сложности.  Согласно
иммиграционным записям, Карлос  Сесар Арана Кастаньеда прибыл в Штаты в 1951
году. Но живя в Америке,  Карлос нередко подписывался как Карлос  С. Аранья.
Например, в 1957  году, когда он заключал для меня,  тогда  еще его подруги,
соглашение  с   телефонной  компанией  насчет  кредита.  Это  непостоянство,
по-видимому, брало свое  начало из истории, которую он рассказывал друзьям в
середине 1959 года. По словам Карлоса, он являлся родственником бразильского
гаучо, революционера и искусного  дипломата Освальдо Араньи. Если бы его имя
на  самом деле  писалось как Арана, то он  вряд ли мог бы рассказывать такую
историю. После того как он  сократил свое имя до Карлоса Кастанеды, проблема
с Араной или Араньей отпала сама собой,  однако в своих  поздних интервью он
продолжал туманно упоминать некоего дядю.
     За несколько месяцев  до рождения Карлоса Освальдо спас  город Итаки во
время 80-дневной  осады,  которой  тот подвергся  со  стороны повстанцев под
руководством Луиса  Карлоса Престеса. В конце концов, Освальдо  прошел через
весь  этот маленький бразильский городок, волоча  за  собой по красной  пыли
раненную ногу, скаля зубы и размахивая пистолетом, как заправский ковбой. Он
изгнал  коммунистические  банды, сохранил Итаки для правительства  и,  таким
образом, заложил основу блестящей карьеры. В следующем году он залечил рану,
а затем продолжил карьеру, став последовательно президентом, членом кабинета
министров, послом и, наконец,  председателем Генеральной  Ассамблеи ООН. Но,
как уверял Карлос, он до сих пор помнит всех своих перуанских родственников.
     -  Он говорил, что его дядя возглавлял весь клан,  - сказал мне один из
старых друзей,  - и каждому приказывал, что ему делать.  Карлос уверяет, что
после его отъезда в США Освальдо посылал ему деньги, однако  он отправлял их
обратно в Бразилию.
     На  самом деле  патриархом семьи Кастаньеда был дед Карлоса -невысокий,
рыжеватый итальянский иммигрант. Он  был  весьма  неглуп,  а его морщинистое
лицо имело несомненное  сходство с  доном Хуаном, как его Карлос  описывал в
своих  книгах. Дед  любил рассказывать маленькие житейские истории,  имевшие
неожиданный  конец и  весьма  многозначительные.  Кроме  того, он  постоянно
что-нибудь изобретал. В начале тридцатых годов старик завершил один из самых
важных  своих  проектов  и  созвал   весь  клан  Кастаньеда-Арана  для   его
демонстрации. Когда старик  сорвал  покрывало, все тетки буквально взвыли, а
Сесар,  который заранее  знал об  этом  сооружении,  торжественно  поздравил
своего  отца со  столь замечательным  изобретением. Впрочем,  Карлос  и  его
кузины были не слишком в этом уверены.
     - Это - комнатный туалет, - похвастался дед, сияя от радости, - ну, кто
хочет первым попробовать?
     Прибыв в 1951 году в Соединенные Штаты, Карлос  очень тщательно отбирал
те  факты своей биографии, о  которых  рассказывал друзьям.  Кое  о  чем  он
все-таки  проговаривался,  особенно в разговорах со мной - своей  женой.  Мы
поженились в мексиканском городе Тихуана в январе 1960 года.
     Например, он  рассказал мне о том, что,  когда ему  было  всего  восемь
месяцев от роду, он однажды взглянул  на свою тетку и вдруг назвал ее дьябло
- что по-испански  означает "дьявол".  Это  было  первое  слово,  которое он
произнес в своей жизни.  Позднее он неоднократно помогал этой тетке советами
по самым разным вопросам.
     Карлос рос привлекательным маленьким мальчиком, курчавым, темноволосым,
с темно-карими  глазами и  изящными ручками  и ножками. Он  был коренастым и
невысоким,  причем   последнее  обстоятельство  его  сильно  заботило.  Став
студентов в Лос-Анджелесе, Карлос часто говорил своим сокурсникам о том, как
бы ему хотелось подрасти. Увы, его рост  так и не превысил  пяти с половиной
футов.
     В  детстве  он  прислуживал в католической церкви. В  30-е  годы церкви
Кахамарки  были  весьма  неказистыми,  давно  лишенными  своего  серебряного
убранства и росписей - кроме двуцветных изображений Иисуса и девы Марии. Три
церкви - Сан-Антонио, Эль-Белен и Собор - находились  на центральной площади
города.  Как  и  все  католики,  принадлежавшие  к  среднему  классу,  Араны
демонстрировали глубокое  почтение  к  религии  вообще  и  к  папе Пию XI  в
частности.  Впрочем,  учась в  колледже, Карлос  все  отрицал, называя  себя
иудеем-хасидом.  В  своих  книгах  он  вообще  воздерживался  от  обсуждения
традиционной религии.
     В 1932 году он поступил в подготовительный класс начальной школы. После
занятий, а иногда и на выходных  Карлос вертелся в  отцовском магазине. Отец
постоянно был чем-то занят - то ремонтировал часовые механизмы,  то покрывал
позолотой износившиеся корпуса  карманных часов,  однако самым увлекательным
занятием с точки зрения Карлоса было изготовление колец. Он не сводил глаз с
отца,  когда  тот предлагал кахамаркским дамам свои изделия, разложенные  на
синем  бархате под стеклом.  Дела  шли  плохо, поскольку в  мире  разразился
экономический кризис, однако  всегда находились дамы, которые приносили отцу
в починку свои драгоценности или присматривали себе какое-нибудь колечко или
браслет.
     Карлос живо интересовался работами  с медью и  золотом,  сам принимал в
них  участие, однако между ним  и его отцом имелась большая  разница. Карлос
видел, что Сесар работает в поте лица, а затем продает изделия своих рук, не
думая ни о чем, кроме денег, которые за них можно получить. Однако когда сам
Карлос  изготавливал   какое-нибудь   кольцо   или   браслет,   особенно   с
использованием золота и крученых серебряных нитей, то ему хотелось  оставить
его у себя  или, на худой конец,  подарить кому-нибудь, кто смог  бы оценить
его  мастерство. Отец был ремесленником, сын - художником. Продавать изделия
своих рук,  словно  какую-нибудь колесную мазь  или  удобрения, казалось ему
безумием.
     Кроме  того, его  беспокоила  еще  одна  вещь.  Наблюдая день  за  днем
скупость  покупательниц,  Карлос  выработал  в  себе  стойкое  отвращение  к
привычкам среднего класса. Например,  он понимал,  что местные дамы и щеголи
не просто покупают драгоценности, но копят имущество. Сам Карлос редко носил
драгоценности,  зато время от времени дарил свои изделия друзьям и знакомым,
считая, что эти поступки возводят его в ранг художника.
     - У меня есть дядя-холостяк,  который оставил мне в  Бразилии дом из 52
комнат,  -  рассказывал мне Карлос. -  Он  сделал это потому, что однажды  в
молодости  я сделал и подарил  ему  маленькое  колечко. Он жил в своем  доме
один, но после того, как я выказал ему свое уважение, разрешил мне переехать
к нему. Этот дом всегда будет моим, разве что я не  надумаю  продать его или
сделать с ним что-нибудь еще, - Карлос объяснил,  что унаследовал дом в 1960
году, а позднее превратил его в школу для девочек или что-то в этом роде.
     Драгоценности, искусство,  керамика и архитектура -  все  это буквально
пронизывает  историю Перу, так что  не было ничего удивительного в том,  что
молодой  Карлос  поддался вполне понятному  увлечению. Спустя несколько лет,
уже  учась  живописи  и скульптуре в Национальной  школе изящных  искусств в
Лиме,  Карлос  проводил немало часов в музеях и  частных коллекциях,  изучая
ранние археологические находки. История  всех  этих каменных  тарелок и чаш,
зеркал  из черного янтаря  и щитов,  бирюзовых  подвесок  и бисера, костяных
лопаточек и колец,  золотых масок и мумий  насчитывала не одну  сотню лет. В
прохладных залах Лимско-го  музея  археологии Карлос Арана изучал  различные
художественные  направления.  Там  были  представлены  образцы  религиозного
культа  племен, живших в  Амазонии  и  чтивших богов-ягуаров; керамика моче,
выполненная в реалистичной манере; коричневые кирпичи с арабесками;  изящные
полированные изделия культуры чиму. Карлос внимательно  рассматривал  макеты
строений  и храмов,  выстроенных инками. Многие  из представленных предметов
когда-то  принадлежали  шаманам  -  например, вазы,  изображавшие  воинов  с
маленькими  квадратными  щитами  и  булавами,  которые  хватали  побежденных
противников за волосы. Иногда там были изображены целители, изгоняющие  злых
духов  или высасывающие яд из ран. Но  самыми  интересными были длинные ряды
чавинских кувшинов, особенно те из них,  которые были расписаны  ягуарами  и
кактусами Сан-Педро.
     Многое из всего  этого Карлос уже видел прежде. Итоги  трехтысячелетней
перуанской  истории  лежали  на  прилавке  магазина его отца  Сесара, хотя и
сведенные  до   самого  примитивного,  потребительского  уровня.   Настоящие
шедевры, разумеется, находились здесь, в музее. Вся  эта керамика, арабески,
кольца и браслеты с орнаментом, расписные кувшины и чеканка - все это и было
настоящим  перуанским   искусством.  Карлос  внимательно   изучал  приемы  и
технологии древних  перуанских художников,  отмечая то, что его интересовало
сильнее  всего.  Большинство сюжетов имело в своей  основе  древние  мифы  и
магические ритуалы.
     Еще в детстве Карлос  слышал рассказы курандеро о  воинах, духах и тому
подобных вещах. Народные целители пользовались в Кахамарке огромным успехом,
однако Араны принадлежали  к  типичным  представителям  среднего  класса,  а
потому предпочитали обращаться к представителям  современной медицины. Когда
Карлос или Лусия  заболевали к  ним приглашали доктора, а не курандеро. Зато
индейцы, нищие метисы и северные горцы безоговорочно верили во всемогущество
колдовства. Как и  многие  другие молодые люди, Карлос проявлял определенный
интерес к курандеро, не раз наблюдая за тем,  как они  покупали  и продавали
свои волшебные  растения.  Обычно  они сидели  за  самодельными  деревянными
прилавками,  на  которых  стояли  стеклянные  кувшины,  называемые  сегурос,
заполненные растениями и запечатанные для лучшей сохранности духа.
     Иногда Карлос был  свидетелем  того,  как  курандеро  беседовали  между
собой, рассевшись вокруг бездействующего фонтана, который находился в центре
Пласа де Армас. Это была огромная и пыльная площадь, которая служила центром
деловой активности Кахамарки. Именно на этом месте  несколько столетий назад
Писарро  пленил Атагуальпу, ознаменовав тем самым поворотный пункт в истории
Перу. По  воскресеньям эта площадь заполнялась  испанскими  леди  и  темными
джентльменами-метисами.  Величественные  скотовладельцы  с  юга,  приехавшие
заключать  важные сделки, громыхали  по бетону своими  тяжеленными сапогами.
Здесь  можно было  увидеть  и  простых фермеров, и  щеголей из предместий, и
матерей с детьми, и, конечно, загадочных шаманов из Северного Перу.
     Наверное, очень немногие из тех, кого Карлос считал курандеро, являлись
таковыми на самом деле. Скорее всего, большинство  из них составляли  старые
чудаки, которым просто  нравилось слоняться по площади. По внешнему виду  их
было трудно отличить,  ведь сущность  курандеро заключалась  в  их  древнем,
индивидуалистическом взгляде на мир.
     Волшебный настой из кактуса Сан-Педро активизировал "внутренний  глаз",
который был способен проникать в самую глубинную причину болезни и лечить ее
с помощью  космических мистерий страдания.  Был  ли  это рак,  простуда  или
одержимость, курандеро мог  справиться с чем  угодно, поскольку  опирался на
огромные и тщательно отработанные традиции. Придя  на  площадь  в любой день
недели, вы всегда могли застать там пару курандеро, беседующих о растениях и
духах. Затем  кто-нибудь обязательно упоминал Легендарного Шамана  из долины
реки Чикама, где находится "Храм брухо", после  чего все немедленно  снимали
свои шляпы в знак глубочайшего уважения.
     Курандеро  из  северных  районов  Перу всегда  были  более  знающими  и
образованными, чем их  коллеги с юга.  Им  были ведомы  почти  все  свойства
используемых наркотиков. Например, они знали о том, что активным алкалоидом,
содержащимся в Сан-Педро (Trichocerreus pachanoi), является мескалин, причем
в  килограмме  кактуса  его содержится  примерно  1,2 грамма.  Это не  такой
могучий наркотик, как пейот, произрастающий в Центральной и Северной Америке
и содержащий целых 38 алкалоидов. В  1920 году кактус  Сан-Педро был впервые
описан  и  классифицирован в  академической  литературе.  Экспедиция  Н.  Л.
Бриттона  и  Дж.  Н.  Роуза  нашла  в  горных  районах  Эквадора  гигантскую
разновидность  этого кактуса, названную  ими  Сан-Педрильо.  Местные  жители
называли его агуа-колла. В конце 50-х годов западные ученые начали понимать,
что  этот  же  кактус  растет  в  Перу  и Боливии.  Курандеро знали  это  на
протяжении многих веков.
     Одним  из  современных  перуанских  курандеро  был  Эдуарде   Кальдерон
Паломино, портрет которого висит  над столом Дугласа Шарона в его кабинете в
УКЛА.  Паломино  был учителем Шарона в те годы,  когда он жил в высокогорных
районах страны. Шарон прошел свой собственный курс обучения задолго до того,
как  встретился с  Карлосом  в  УКЛА. В  беседах  между собой  они  отметили
огромное количество совпадений между учениями Эдуарде и дона Хуана. Это было
очень  любопытно,  поскольку наводило на мысль  о  том,  что  или  дон  Хуан
придерживался  широко распространенной традиции, или был воспитан не столько
в традициях  индейцев  яки (которые не используют галлюциногены), сколько  в
традициях тех старых курандеро, которых  Карлос встречал на площади Пласа де
Армас.  Одно можно было  сказать  наверняка  -  Эдуарде  был  живым магом  с
перуанского  побережья,  который прекрасно знал о том, на что похож  вечер в
обществе кактуса Сан-Педро. Все это очень напоминало опыт самого Карлоса.
     - Для начала - легкое, едва заметное головокружение, - говорил Эдуарде.
-  Затем  -  невероятная  проницательность, прояснение  всех  индивидуальных
способностей.  Это  порождает  некоторое  телесное  оцепенение   и  ведет  к
спокойствию  духа.  После  этого наступает отчужденность,  своеобразный  вид
визуальной силы,  включающий  в  себя  все чувства индивида:  зрение,  слух,
осязание,   обоняние,   ощущение   и  так   называемое  "шестое  чувство"  -
телепатическое  чувство  перемещения  через  пространство  и материю...  Это
развивает силу восприятия...  В этом  смысле, когда захочется увидеть  нечто
отдаленное...  можно  будет  различить  силы,  проблемы  и  беспокойства  на
огромном расстоянии, так, как будто бы непосредственно имеешь с ними дело...
     Разумеется, прежде всего курандеро хотят отказаться от обычного способа
восприятия мира и перейти к отдельной реальности.
     -  Каждый  должен  суметь "выпрыгнуть" из  своего сознательно-разумного
состояния.  В  этом и  состоит принципиальная  задача  учения  курандеро.  С
помощью  волшебных  растений,  песнопений   и  поиска  глубинного  основания
проблемы,  подсознание  распускается как цветок,  открывая свои тайники. Все
идет  само собой, говорят  сами вещи. И этот весьма практичный способ... был
известен еще древним жителям Перу.
     Все это, разумеется, очень далеко от общепринятого  "здравого  смысла",
но едва ли  представляло из себя что-то новое для тех, кто, подобно Карлосу,
вырос в Перу. Он знал народных целителей, был знаком с их  методами лечения,
изгнания духов или обретения нового  видения  мира, сильно отличающегося  от
общепринятого.  Но тогда он еще не принимал  этого,  как, впрочем, и многого
другого.
     Однажды в августе 1961  года,  находясь в  доме одного  из друзей  дона
Хуана,  Карлос понял, что почти  ничего не  знает  о галлюциногенах, а слово
мескаль ему вообще ни  о чем не говорило.  А ведь тем вечером собравшиеся  в
доме  люди  пускали  по кругу именно мескаль.  Хозяин хижины -  темнолицый и
неповоротливый индеец  лет пятидесяти, интересовался Южной  Америкой  и стал
расспрашивать  Карлоса,  употребляют  ли  там мескаль. На  это  Карлос  лишь
покачал головой и заявил, что ни о чем подобном не слышал.
     Ничто не указывает на  то, что молодой Карлос был когда-либо  допущен в
святая  святых перуанской магии.  Все в окрестностях  Кахамарки  знали,  что
старые  курандеро  упорно  изнуряют  себя  поисками  Сан-Педро, но  никто не
понимал, зачем они это делают. Все  видели лишь  внешние проявления действия
этого  кактуса  -  песнопения, экстатические танцы, дикую жестикуляцию,  что
входило в набор приемов народного целителя. Но для  того, чтобы проникнуть в
суть удивительной системы магов, надо было пройти стадию ученичества, причем
не важно где - в Перу или Мексике.
     - Я должен заметить, что имеются определенные структурные параллели - в
том смысле,  что он мог приобрести свою восприимчивость, живя в такой среде,
где  постоянно  говорят  о  курандеро, -  говорит  Шарон о  своем коллеге. -
Курандеро являются частью народного фольклора. В Перу они продают свои травы
на  каждом  углу. Это  повседневное явление. Однако он  полностью вдохновлен
всем  этим.  Можно  быть  хорошо  знакомым  с  философскими  и  структурными
основаниями  шаманизма самого по себе, общаться с  тем миром, где происходят
подобные вещи, однако нет необходимости идти  тем путем,  которым, по  моему
мнению, он сегодня следует.
 
     4
 
     В детстве  Карлос  любил  запускать  воздушных  змеев.  Это было  очень
популярное   занятие  среди   его  соседей.  Он  проводил  немало  часов  на
продуваемых всеми  ветрами склонах гор, управляя  полетом самодельного змея.
Карлос  достиг  в  этом  деле  немалого  совершенства,  а  повзрослев,  стал
настоящим  охотником.  Нередко  он  отправлялся  пострелять  птиц  в  полном
одиночестве.   Семейство  Арана  только   приветствовало  подобное  занятие,
особенно когда он возвращался с добычей.
     Однажды   летом  в   окрестностях  объявился   сокол-альбинос,  который
пристрастился к  охоте на  кур местных фермеров. Дед Карлоса был фермером и,
вполне  естественно, объявил войну  зловредной  птице. Однако сокол проявлял
удивительную изобретательность.  Карлос  и дед ночами сидели в засаде, но им
удавалось заметить сокола, когда уже было слишком поздно,  - схватив когтями
очередного леггорна, тот уносился с добычей.
     Так продолжалось  несколько недель вплоть  до того дня,  пока Карлос не
обнаружил  сокола,  сидевшего  на  вершине  эвкалипта.  Затаив  дыхание,  он
медленно поднял  к  плечу винтовку  и  вдруг представил себе: один выстрел -
белые  перья  полетят  вниз,  и  все  будет  кончено.  Карлос  так и не смог
заставить себя нажать на спусковой крючок.
     По его словам,  двадцать лет  спустя он  понял, почему  не  смог  этого
сделать.  Именно через  двадцать лет он встретился с доном Хуаном и осознал,
что  там,  на  дереве,  сидел  не  просто  белый   сокол,  а  некий  символ,
предзнаменование.  Будет  абсолютно  правильно  сказать,  что  в  тот момент
Карлосом  овладела  какая-то   таинственная  сила.  Смерть,   его  мудрейший
советник, который всегда стоит слева, посоветовала ему не убивать этот живой
символ,  хотя сам  Карлос  в  тот  момент мог  этого  просто  не осознавать.
Подобное объяснение прекрасно вписывается в шаманскую картину мира, но тогда
молодой  Карлос  понял  лишь одно - он потерпел  неудачу. И  осознание этого
поражения, по его собственным словам, стало одним из основных комплексов его
детства. Карлос  утверждал, что  рос боязливым и одиноким  мальчиком, причем
сам  не  знал почему. Вскоре после своего прибытия в  Америку,  он рассказал
некоторым  людям о жестоком и порой весьма эксцентричном обращении, которому
подвергался  со  стороны  своих  кузин и кузенов.  По-видимому,  именно  это
обращение и послужило причиной того, что он начал терять чувство уверенности
в  себе, а  соответственно,  и самоуважение. Сам он никогда не выдвигал  эту
идею, хотя у некоторых людей создалось впечатление,  что и его  мексиканские
исследования, и  годы литературной работы были продиктованы в первую очередь
стремлением к самоутверждению.
     В  одной  из  долгих  бесед со  мной  Карлос  поведал  об  инциденте  с
мальчиком, у которого был "нос пуговкой". Позднее этот эпизод вошел  в книгу
"Отдельная  реальность". В конце 1934 года  Карлос учился  в третьем  классе
Кахамаркской начальной школы. Он уже начал "показывать зубы" своим кузенам и
даже  издеваться над  более  слабыми  детьми. Одним  из них  был  мальчик  с
"пуговичным  носом", которого звали Хоакин, Он был  первоклассником и всегда
вертелся вокруг Карлоса. Однажды тот, не подумав, опрокинул на него классную
доску и  сломал ему ключицу. Когда он затем посмотрел на Хоакина, увидел его
искаженное  болью  лицо  и  искалеченную  маленькую  руку,  то  шок оказался
сильнее, чем он мог вынести.
     Это было видно даже по тому, как он сам  описывал  этот эпизод. В своих
ранних беседах со мной  Карлос избегал касаться моральных проблем. Он словно
бы пытался представить себе продолжение этой истории. Друзья слышали от него
множество вариантов,  пока, наконец, все они не  слились  в один, вошедший в
"Отдельную реальность". Правда, при этом обошлось без небольшого комментария
дона Хуана, который тот обычно выдавал в подобных случаях.
     Обсуждая  со  мной эту историю, Карлос никогда  не  выводил ее  мораль,
поэтому  лишь после прочтения его  книги я  поняла, до какой степени  он был
потрясен.  Он  даже  поклялся  никогда  больше не побеждать.  Из всего этого
эпизода Карлос  сделал вывод, что его собственная  роль -это роль не палача,
но жертвы. Впоследствии дон Хуан заставил его изменить эту позицию.
     Все  это  морализаторство  подтолкнуло   некоторых  критиков  высказать
предположение, что Карлос не столько мистик, сколько жулик.  Но из того, что
в  этой  книге  много  дидактики,  нельзя  делать  вывод,  будто  ничего  из
изложенного там не было на самом деле. Факт остается фактом - все, описанное
в книгах Карлоса, является чистой правдой.
     Карлос  Кастанеда  действительно  встретил  старого индейца  летом I960
года. Точнее сказать, он брал интервью у нескольких индейцев, и некоторые из
них рассказывали  ему  об  употреблении наркотиков и  шаманизме. Он провел в
Мексике несколько лет, беседуя с индейцами  и изучая  их  образ жизни.  И он
действительно родился в Южной Америке, хотя  и  не в  Бразилии, а в  Перу  -
различие, по мнению Карлоса, не слишком существенное.
     - Просить меня документально подтвердить собственную  биографию  -  это
примерно то же самое, что просить науку  оправдать шаманство. Это лишает мир
его волшебства и превращает нас всех в верстовые столбы, - горячился Карлос.
История  о  том,  что  его   отец  был  университетским  профессором,  может
показаться ложью, но на самом деле она лишь показывает, насколько символично
Карлос употреблял такие слова,  как "отец" или "мать". Говоря  о своем  отце
или своей матери, он далеко не всегда имел в виду супружескую  чету, которая
дала  ему жизнь. Скорее, его слова имели  духовно-символический  смысл. Тем,
кто поймет, что творилось в душе Кастанеды, станут гораздо более понятны его
книги.  Конечно, может вновь возникнуть вопрос о  том, как отделить обман от
мистики,  но  одно  несомненно:  определенные персонажи в его книгах и в его
жизни взаимозаменяемы или равнозначны, причем они не определяются  биологией
или какими-то иными общепринятыми характеристиками. Его персонажи  и истории
зачастую  являются  результатом  определенного  восприятия   и  определенных
обстоятельств.  Когда  Карлос  писал  о  своем  слабовольном  отце,   то  он
действительно считал его в тот момент таковым.
     - Я и есть мой отец, - говорил он. - Прежде, чем я встретил дона Хуана,
я провел многие годы, оттачивая карандаши и немедленно получая головную боль
каждый раз, когда садился писать. Дон Хуан объяснил мне, что это глупо. Если
ты хочешь что-то делать, делай это безупречно - только это и имеет значение.
     В августе 1967 года  он писал мне следующее: "Я вернулся на пару дней в
твой старый дом и немедленно ощутил мощный прилив сентиментальности. Ты -моя
семья,  драгоценнейшая  Маргарита.  Моя  душа без  тебя буквально  опустела,
причем эту пустоту невозможно заполнить никакими делами или встречами".
     Этого не было  в его книгах, но в частных беседах, происходивших в 50-х
годах, он третировал своего отца, издевательски называя его  интеллектуалом,
учителем  и литератором, который не  написал ни строчки.  Время  от время он
заговаривал со мной  об этом человеке, уверяя, что  не  любил его, поскольку
тот был заурядной личностью, у которой все в жизни было расписано заранее.
     - Я никогда не хотел быть похожим на него, - неизменно добавлял Карлос.
     Сам Карлос добивался уверенности  и престижа,  хотел стать образованным
человеком,  получить степень доктора философии  и стать  человеком  знания в
общепринятом   смысле.   При   этом   он   опасался  участи   претенциозного
литературного поденщика, вскакивающего  на ходу в  автобус, чтобы успеть  на
занятия, вынужденного посещать все факультетские вечеринки и выполнять массу
других  обязанностей.  Карлос Арана не хотел  быть середняком, но удастся ли
ему стать выдающимся, он пока не знал. Именно поэтому он и создал выдуманный
образ. Ставя его  перед  собой в  качестве "отца"  и публично  браня, Карлос
пытался  избежать  того,  чего  больше всего боялся, избавиться от тех  черт
характера,  которые  сильнее  всего  ненавидел.  Тот  отец,  о  котором   он
рассказывал  в  своих книгах(и даже значительно  ранее), был  им самим. Или,
говоря более  точно, это был образ  человека, отчасти  списанного с  Сесара,
которым Карлос отчаянно не хотел становиться.
     Его описание "матери"  тоже состоит из достоверных  деталей  и  вольных
домыслов.  Женщина,  которую  он  упоминал  в  своих  книгах  и   о  которой
рассказывал друзьям,  содержала мои черты, черты различных подруг Карлоса по
колледжу и  его  романтическое  представление  о  Сусане  Навоа  Кастаньеде,
которую он характеризовал как "очень красивую" и "почти ребенка".
     Весной 1972 года, когда Карлос преподавал в Калифорнийском университете
в Ирвине, один из его студентов по имени Джон Уоллис записал рассказ Карлоса
о его матери.
     Она часто говорила ему: "Никто мне ничего не дарил. У меня нет кольца с
бриллиантом", - после  чего начинала плакать. Карлос тоже плакал из-за того,
что у  его матери не  было кольца с  бриллиантом. Когда Карлос  рассказал об
этом  дону Хуану, тот заявил следующее: "Если никто  ей ничего не дарил,  то
она могла  взять  себе весь мир.  Если человек  может избавить себя от ужаса
быть живым, то этого вполне достаточно".
     Однако все это было не с его  матерью, а со мной. Об  этом говорит хотя
бы тот факт, что Карлос никогда не рассказывал эту историю до 1960 года. Это
именно   я,  а  не  Сусана  пожаловалась  ему  по  поводу  кольца.  Поэтому,
рассказывая  эту историю  своим  студентам,  он имел в виду не свою мать,  а
именно меня. Его  мать могла бы получить  кольцо в любой момент, как  только
захотела, ведь его отец был ювелиром.
     В "Отдельной реальности" Карлос рассказывает  видение,  возникшее после
приема пейота. В этом  видении  явилась его мать  и  что-то  ему сказала. Он
вспоминал, как  она смеялась и шаркала по старому дому в домашних шлепанцах.
И  вновь в этом видении  он,  по всей видимости,  вспомнил меня. Весной 1958
года   я  купила  пару   домашних   шлепанцев,  которые   Карлос  немедленно
возненавидел. Особенно ему не  нравилось то шарканье, которое я производила,
когда перемещалась в них по дому.
     -  Они  настолько  ужасны,  - однажды заявил он, - что  я  когда-нибудь
заберу их себе.
     И он действительно забрал эти шлепанцы и, вероятно,  присоединил  их  к
коллекции вещей, которая хранилась  в его 52-комнатном бразильском особняке.
Мой  образ  в  шлепанцах  запечатлелся  в   его  памяти  и,  при  первой  же
возможности, он использовал его для описания своей матери.
 
     5
 
     Проучившись три  года  в  Кахамаркской средней  школе,  Карлос вместе с
семьей переехал в Лиму. В 1948 году это был большой и шумный город, особенно
по сравнению с Кахамаркой.  Они  поселились  на Хирон-Унион. Это была узкая,
извилистая  улица,  пересекавшая  шесть кварталов, в  том  числе и  торговый
центр,  и  соединявшая  две  большие  площади. Именно в Лиме Карлос закончил
Национальный  колледж  Гвадалупской  Божьей  Матери и  решил посвятить  себя
живописи и  скульптуре.  Еще мальчишкой его тянуло  к искусству.  Творческий
подросток, он мечтал превратиться в уважаемого художника.
     Годы,   проведенные   в  магазине  отца   в   Кахамарке,  дали  Карлосу
своеобразное  художественное  образование. Ему повезло  в том,  что довелось
поработать с  драгоценными  металлами. Для  перуанского художника Лима  была
самым подходящим местом. Художники  были повсюду - на лужайках и в  скверах,
на площадях  и  открытых верандах.  Недаром  Лиму  считали столицей искусств
южноамериканского тихоокеанского побережья.
     В городе было много великолепных  зданий  шестнадцатого века.  Особенно
удивительны были церкви Св.  Августина и Св. Франциска, президентский дворец
и примыкавший к  нему  Кафедральный  собор: мраморная  облицовка,  парапеты,
амбразуры, сторожевые башенки, черные шпили и купола. Исторические сокровища
хранились  в  дюжине  музеев, самым знаменитым из  которых был  Исторический
музей, возглавляемый  в  те времена романистом Хосе Марией Аргуэдасом. Здесь
были собраны портреты всех вице-королей и  освободителей, висевшие на стенах
в  строгой  временной  последовательности.   Там  же  хранились  причудливые
сюрреалистические  картины  девятнадцатого  века,  покрывавшие  собой  целые
стены. Словом, Лима была великим городом с точки зрения истории и искусства.
Естественно, что он произвел на Карлоса неизгладимое впечатление.
     Сусана Кастаньеда Навоа умерла в  1949 году. Сестра Карлоса вспоминала,
что, когда это случилось, он  был просто сражен горем. Отказавшись принимать
участие в  похоронах,  Карлос заперся в  своей комнате и провел там три  дня
подряд,  не  выходя  даже для того, чтобы  поесть.  За  это время  он  начал
пересматривать  те  довольно глубокие  и  сентиментальные  чувства,  которые
испытывал к своей матери, постепенно распространив их на огромное количество
людей, мест и предметов. Он находился в эмоциональной  зависимости  от своей
матери, хотя ему уже исполнилось  двадцать лет.  Поэтому ее смерть стала для
него сокрушительным ударом. Карлосу даже вспомнились толстые  посетительницы
отцовского магазина, которые  тратили так  много денег на кольца и браслеты.
Он  называл  это  "пристрастием  к  безделушкам". Впрочем,  позднее  я  тоже
отличалась подобным пристрастием.
     Он  всегда считал себя слабым человеком,  отчасти приписывая это  своей
зависимости  от  окружающих, особенно от  своей матери.  Когда  она  умерла,
Карлос  внезапно почувствовал  себя  одиноко дрейфующим по безнадежно серому
морю. Остальные члены семьи тоже, разумеется, были опечалены смертью Сусаны,
но отнюдь не до такой  степени. В  течение трех дней, проведенных взаперти в
своей комнате, Карлос пришел к выводу, что  его привязанность  к матери была
слишком  сильна,  а потому  имеется  только  один способ  избежать  подобных
привязанностей  в  будущем - это обрести более  приемлемое  представление  о
всякого рода привязанностях и зависимостях. Это и есть проблема разрыва всех
уз, или,  по крайней мере, ослабления  их до  тех пор,  пока  он  не  сможет
добиться желаемого.
     В своей книге он приписывает эту идею  дону Хуану, а затем рассказывает
о том, как старый  индеец учил его  избегать ошибок в виде жалости  к самому
себе  и самоанализа,  поскольку истина  состоит в том,  что  привязанность к
внешнему  миру  делает человека уязвимым.  В книге  все это  выглядит  очень
мистичным, но все  дело в  том, что  смерть матери была воспринята  Карлосом
очень болезненно  и он решил по мере возможности избегать  подобных ударов в
будущем. Когда Карлос после трехдневного  заточения вышел из  своей комнаты,
то, по воспоминаниям сестер, заявил, что уходит из дома.
     Карлос начал  изучать живопись  и скульптуру в  перуанской Национальной
школе  изящных  искусств,  ощущая   в  себе  соответствующие  способности  и
намереваясь стать художником. При этом он мечтал не столько о славе, сколько
о признании со  стороны  знающих его людей. Он планировал поехать в Америку,
как только  накопит  достаточно  денег. Освоив  испанскую культуру Лимы,  он
отправится в Нью-Йорк, Лос-Анджелес или  куда-нибудь еще, где  люди  еще  не
слишком знакомы с тем влиянием, которое  Южная  Америка  оказала на  мировое
искусство. К этому времени он уже будет  достаточно вооружен знаниями, чтобы
произвести  необходимое  впечатление  и   выбрать   себе   подходящее  место
жительства.
     Примерно в это же  время Освальдо Аранья  возвратился в свой дом в Рио,
после того как отработал положенный срок в Нью-Йорке в качестве председателя
Генеральной Ассамблеи ООН.  Но перед этим он  12 лет  был министром и 4 года
работал в Вашингтоне послом Бразилии.  Это был один из самых известных людей
в Южной Америке, герой всего континента, поэтому когда он вернулся домой, то
сразу стал предметом  всеобщих разговоров. Можно не сомневаться, что  именно
после  этого  Карлос  вознамерился отправиться в Америку по стопам дяди, как
только закончит свое обучение в Лиме.
     Будучи  студентом,  Карлос  проводил  время в музеях  и  художественных
галереях,  изучая  технику  старых  мастеров,  подмечая  нюансы   и  пытаясь
выработать собственный стиль. Некоторые  из  его сокурсников по Национальной
школе  изящных  искусств были весьма одаренными людьми,  и  иногда  где-то в
глубине сознания  Карлоса возникал страх, что он недостаточно  талантлив для
того,  чтобы  зарабатывать себе на жизнь  искусством.  А  ведь  он собирался
заниматься  этим  в  послевоенной   Америке,  где   имелась  крайне  жесткая
конкуренция  между  иностранными художниками и скульпторами. Это  была самая
настоящая   битва   различных  стилей  за  всеобщее  признание,  но   Карлос
рассчитывал  на  успех,  если он  сумеет  усовершенствовать свое  мастерство
скульптора. Разумеется, живопись была не менее важна, но в данный момент его
сильнее всего влекла именно скульптура. Дерево, стеатит и особенно терракота
- Карлос предпочитал  именно  эти материалы для своих  скульптур. Работа над
ними  позволяла  забывать  о  ничтожности  и  монотонности   жизни.  Отец  с
удивлением  обнаружил, что его старший сын из слабого  и покорного  мальчика
превратился в уверенного  и даже агрессивного студента. Карлос уверенно себя
чувствовал в  любой компании, его поведение было свободным и непринужденным,
он  стал  настоящим  представителем богемы.  При этом  его  манера  общаться
очаровывала   собеседников,   привлекая  к  себе  всеобщее   внимание.  Хосе
Бракамонте,  один   из  приятелей  Карлоса  по  Национальной  школе  изящных
искусств,  вспоминал  его  именно  таким.  Бракамонте  говорил,  что  Карлос
производил  впечатление человека, живущего азартно и  весело.  Он  увлекался
картами, лошадями и игрой в кости.
     -  Мы все любили Карлоса, - вспоминал  он, - он был умным, обаятельным,
обладал живым воображением, и хотя являлся  большим лгуном, но был настоящим
другом.
     И еще он  вспоминал, что Карлос был буквально одержим желанием уехать в
Соединенные Штаты.
     Карлос не  просто  пытался  овладеть  мастерством  современной живописи
маслом  или акварелью  или техникой  терракотовой  скульптуры -  он  пытался
понять  и  усвоить всю  колоссальную  художественную культуру Южной Америки,
накопленную в течение многих веков. Для этого он изучал чавинское искусство,
культуру мочика, повсеместно сохранившиеся следы архитектуры Тиуанако. Музеи
и художественные галереи  Лимы были переполнены  великолепнейшими  образцами
перуанского  искусства, насчитывавшего  свыше двух тысяч  лет своей истории.
Карлос  читал специальную литературу,  посещал занятия,  ходил  по  музеям и
пытался развивать свой собственный стиль.
     Музей  Ларко Герреры имел  прекрасную  коллекцию искусства доколумбовой
эры, а  ведь существовали еще выставки в Историческом  музее и университете.
Но  самой  интересной  коллекцией  обладал  Лимский  музей археологии -  там
хранились  круглые  кувшины,  которые  использовали  древние  курандеро  для
приготовления своих  волшебных  отваров.  Чавинские сосуды являлись конечным
продуктом  эволюции,  которую совершили бутыли  из тыквы и глиняные  горшки,
использовавшиеся  перуанскими  магами  каменного   века.   Эти  сосуды  были
расписаны изображениями  ягуаров,  курандеро,  воинов  и кактуса  Сан-Педро.
Глядя  на  них,  можно было  представить себе  бледно-лиловые горные  пики и
непроходимые джунгли,  а также первые митоты первобытных людей, которые ели,
когда испытывали  голод, работали,  когда испытывали в  этом  потребность, и
спали там, где их застигал сон. Они-то уж точно не знали никаких ограничений
и условностей и вели по-настоящему свободный образ жизни.
     В  качестве студента художественной  школы Карлоса  больше интересовали
стили  и техники  древних художников, а не их место  в  шаманской  традиции.
Время от времени среди студентов возникали  разговоры  о магии и колдовстве,
однако Карлосу все это казалось довольно чуждым, особенно с точки зрения его
основной  цели  -  стать утонченным и  знаменитым  художником. Он достаточно
много знал  о современных целителях его родной  Кахамарки, но в то время эта
тема не слишком его увлекала.  Он  наслаждался радостями студенческой жизни,
занимался искусством, играл в карты, ходил на скачки  и пил вино с друзьями.
Его  привлекали  интеллигентные,  чуждые  условностям, творческие  люди, ему
нравилось  вращаться в  кругу  художников  и  поэтов,  писателей  и  золотой
молодежи.  Повсюду  проходили  выставки  и  поэтические вечера,  на  которых
обсуждались произведения Хименеса и Лорки.
     Карлос  рассказывал  своим американским друзьям, как он стал  настолько
неуправляем,  что Освальдо решил отправить его в Штаты. По его словам, одной
из  причин недовольства Освальдо стала  дружба Карлоса  с китаянкой, которая
курила опиум. Это было его первое столкновение с наркотиками. Карлос уверял,
что сначала приехал в Нью-Йорк, хотя согласно иммиграционным архивам, первым
американским городом  для него  стал  Сан-Франциско,  куда он прибыл  в 1951
году. Позднее он переехал в Лос-Анджелес.
     Лидетт Мадуро, которая жила со своими родителями в Голливуде, стала его
лучшей  подругой. Он называл ее  Нанеккой и встречался с ней вплоть до конца
1955 года. Именно Лидетт привела Карлоса ко мне домой в конце того  же года.
Ее  мать,  миссис Анхела  Мадуро, сшила  для  меня  два  вечерних  платья  и
попросила свою дочь отнести их мне. Карлос вызвался  ее сопровождать. Я жила
на 8-ой улице, в доме, принадлежавшем моей тете. Когда эта парочка явилась в
мою квартиру, я попросила их подождать,  пока не примерю оба платья.  Карлос
молча  сел  в углу, а  Лидетт стала  помогать мне переодеваться. Наконец она
спохватилась и представила мне своего спутника:
     - Мой друг Карлос из Южной Америки.
     Это был невысокий смуглый человек с черными вьющимися волосами,  тонкие
завитки которых прикрывали его лоб. У него были огромные карие глаза, причем
радужная  оболочка  левого  глаза  постоянно видоизменялась,  что  создавало
странное впечатление, будто он смотрит этим глазом вам  за спину. Он пытался
скрывать  этот  недостаток,  глядя  в  сторону  или  шутливо  косоглазя,  но
производил при этом впечатление болезненно застенчивого человека. Карлос был
похож на жителя высокогорья  -невысокий, но проворный, с просторной грудью и
тонкими  бровями.  Он улыбался широко, но  заискивающе,  а его  орлиный  нос
сильнее чем что-либо другое свидетельствовал  о наличии индейских предков. И
хотя за весь вечер он так ничего и не сказал, я была весьма заинтригована.
     Спустя несколько  дней  я  отправилась  к  Мадуро,  чтобы  окончательно
забрать свои платья. Заранее предчувствуя,  что встречу там Карлоса, я взяла
с  собой  экземпляр "Поиска",  духовной  книги,  принадлежавшей  перу  моего
любимого  мистика  и гуру  Невилла  Годдарда. Карлос  был там  и,  казалось,
искренне обрадовался моей книге. Мы говорили о Сан-Пауло и искусстве. Карлос
сказал, что  он художник и хотел бы изваять мое изображение в терракоте. Это
была своего рода  уловка, которой ему нравилось обольщать женщин. На форзаце
"Поиска" я заранее написала свое имя,  адрес  и номер домашнего телефона. Мы
чуть-чуть поговорили о Невилле, и Карлос пообещал прочитать книгу  и вернуть
ее мне.
     Годдард  родился на  Барбадосе,  затем уехал  в  США  и  стал  довольно
известным  учителем на  Западном  побережье.  Ранее  в  своей жизни  он  был
учеником индийца по имени Абдулла.  Решив, что усвоил  всю его  премудрость,
Годдард стал проводить время в разъездах между Лос-Анджелесом, Сан-Франциско
и   Нью-Йорком,   читая  лекции   и   сочиняя   книги.   Любимой  темой  его
разглагольствований  была мистика со ссылками  на Уильяма Блейка,  Библию  и
Платона, что производило впечатление академической респектабельности. Невилл
имел властный вид и хорошо поставленный голос. Он говорил в той же манере, в
какой  и писал, -  это  напоминало прозу Калила Джебрана. Я  посещала лекции
Годдарда и покупала его книги.
     -  Бог - это сознание "Я  ЕСМЬ",  - провозглашал  Невилл с трибуны, - а
Христос - это ваше чудесное человеческое  воображение. У  всего, абсолютно у
всего есть значение и смысл.
     Невилл утверждал,  что  человек  не  может  понять  глубинное  значение
Космической Связи, а потому видит  мир как движущуюся панораму бессмысленных
событий. Он часто  ссылался на платоновскую аллегорию "пещеры"  и  цитировал
древнееврейские  рассуждения о  "видимых вещах, которые  не состоят из вещей
зримых". Но больше всего ему нравился Уильям Блейк, и порой он завершал свои
лекции  цитатой  из этого поэта:  "Все,  что  вы  видите, находится  в вашем
воображении,  в котором  этот  мир, где господствует  смерть, не  более  чем
тень... Однажды вы, как Навуходоносор, пробудитесь и обнаружите, что никогда
не жили и никогда не умрете, разве что в сновидении".
     Во время первого визита  Лидетт и Карлоса  в мою квартиру я упомянула о
том,  что вечером собираюсь отправиться на лекцию Невилла. Позднее,  когда я
застала Карлоса  у  Лидетт, то перед тем, как  вручить ему книгу, перечитала
некоторые из  наставлений Годдарда.  В данном  случае,  у меня  была двоякая
цель.  Я действительно верила  в Невилла,  поэтому  при  первой  возможности
пыталась обратить  в свою  веру новых  знакомых. Во-вторых,  я хотела  снова
увидеть  Карлоса  -  и именно  для  этого  подписала форзац. Решив,  что  он
'обязательно заметит эту надпись, я стала ждать звонка.
     Прошло  полгода,  но  звонка  все не было.  Я  решила  не  отступать  и
записалась на курсы, которые сам Невилл называл "Контролируемое воображение"
(то  есть  контролируемые  сновидения)  и   которые  сводились   к  обучению
интенсивной концентрации внимания на какой-либо цели до тех пор, пока она не
становилась  реальностью.  Невилл  поощрял  своих  студентов  выбирать  себе
желание  из сновидений  и  бессознательных позывов. Он учил  их  внимательно
присматриваться к тому, чего они хотят добиться, и концентрироваться на этом
желании перед тем, как заснуть. Сон как бы узаконивал те инструкции, которые
были выданы подсознанием. Итак, я сосредоточила всю свою умственную энергию,
и это принесло желаемый результат - Карлос позвонил мне и  спросил, не может
ли он зайти и показать несколько своих картин. Это было в  июне 1956 года, в
9 часов вечера.
     Я  поинтересовалась  тем, будет  ли его сопровождать Лидетт, но  Карлос
заявил,  что  не  имеет  ни  малейшего представления о том,  кто это  такая.
Сначала я подумала, что это шутка - Карлос просто хотел  сказать, что придет
один. Но  позднее  выяснилось, что  Карлос и  не думал шутить.  У него  была
манера  заводить самые дружеские  отношения,  а  затем  резко и  внезапно их
рвать, после чего делать вид, что никогда и не был знаком с этим человеком.
     - Я привык  влюбляться до безумия, - говорил  Карлос,  - и буквально не
отходить от  предмета своей страсти ни на шаг. Но  зато потом -  увы! -  все
кончено, моя возлюбленная исчерпана мной до конца, и я начинаю искать новую.
Так  будет продолжаться снова и снова до тех пор, пока мы не состаримся и не
скажем: "Ни  любви,  ни возбуждения  больше нет. Я  готов  к смерти". Это  -
типичный  образец  социального поведения,  который  все  считают само  собой
разумеющимся, не думая, что может существовать какой-то другой.  Но дон Хуан
потребовал от меня  перестать вести себя подобным  образом. Он  сказал,  что
ставить целью своей  жизни бесконечные  романы с женщинами  и подчинять  все
этой единственной цели по меньшей мере нелепо. Разумеется, бывает и так, что
на твоем  пути встречается человек, при виде  которого ты сразу  испытываешь
чувство восхищения,  которое само по себе является чудом, - и это необходимо
осознать. И все же следует касаться других лишь слегка, а не использовать их
на всю катушку.
 
     6
 
     Летом  1955  года   под  именем  "Карлос  Кастанеда"   он  записался  в
Лос-Анджелесский Общественный Колледж (ЛА-ОК), представлявший собой комплекс
старых кирпичных зданий, расположенных на Вермонт-стрит, к югу от Голливуда.
Теперь  эти старые здания заменены новыми,  которые  окружают уютный  двор с
пальмами и  кустарником.  Строительство новых  зданий началось как раз в тот
период, когда Карлос заканчивал учебу в колледже и поступал в УКЛА.
     Согласно документам, которые все еще хранятся в архиве ЛАОК, он родился
25  декабря  1931 в Перу.  Наверное,  это одна  из  последних анкет,  где он
подтвердил, что родился в  Перу. Остается неясным,  когда и почему  он начал
лгать  по поводу  места  своего рождения  - возможно, это произошло вместе с
повышением  его социального статуса. Или ему показалось  уместнее вести свое
происхождение из богатой, интеллектуальной Бразилии, а не из  бедного  Перу.
Обычно  перуанцев  воспринимали как  нищих и  забитых крестьян или суеверных
индейцев, даже если это были выходцы из среднего класса больших городов.
     Целью  его  приезда  в США было получение  хорошего  образования  и, по
возможности, обретение признания в  качестве художника. На последнем поприще
конкуренция  была  крайне жесткой, и  Карлос стал сомневаться в  собственных
силах. В свободное время он начал  писать  стихи  и  короткие рассказы,  как
правило с романтичными сюжетами, однако уверенности в литературном таланте у
него тоже  не  было.  Он был очень замкнутой  личностью,  становясь милым  и
обаятельным  только  в  узком  кругу  близких  друзей.   Карлос  не  посещал
вечеринок, предпочитая  им  выставки,  учебу и занятия искусством. На первых
двух  курсах ЛАОК, помимо обязательных  занятий  по  науке и литературе,  он
добровольно посещал лекции по  журналистике. Кроме  того, он записался сразу
на два  семинара по литературному мастерству. Преподаватель одного из них по
имени Верной  Кинг стал одним  из первых,  кто анализировал рассказы и стихи
Карлоса, поощряя его рвение и высказывая определенные пожелания.
     В течение первой пары лет учебы в ЛАОК Карлос жил в маленькой квартирке
с  кухней,  расположенной  на   Мэдисонстрит,  неподалеку  от  студенческого
городка.  Я купила и  повесила там занавески,  да и вообще всячески помогала
устроиться. Он завел новых друзей  и теперь возвращался  в свою комнату лишь
для того, чтобы  заниматься, рисовать или писать. В течение этого времени мы
встречались   от  случая  к  случаю.  Теперь  он  стал  старше,   спокойнее,
сдержаннее,  да и вообще более серьезно относился к жизни, чем в те времена,
когда  еще жил  в Лиме. Надо сказать, что он  выглядел,  да  и  был взрослее
большинства студентов ЛАОК,  Несмотря на анкетные данные,  на самом деле ему
уже  исполнилось  не 24,  а  29  лет.  Его  целью  было  получить  начальное
гуманитарное  образование,  а   затем  перевестись  в   УКЛА,  Стэнфорд  или
куда-нибудь еще.  Куда  именно,  Карлос  не знал. Если он  не  сможет  стать
художником,  то   ему  придется   стать   учителем  колледжа  и  преподавать
психологию,  археологию,  антропологию   или   литературу.  Иногда  подобное
призвание  представлялось ему  не столь ужасным, но в другие времена переход
на преподавательскую стезю казался самым постыдным поражением!
     Карлосу нравилось встречаться с Лидетт. Она не  задавала ему вопросов о
его  прошлом, а когда  он  пребывал в растерянности, оказывала  неназойливую
поддержку. К  середине 1956  года он начал предпочитать встречи со мной.  Мы
ходили  на  художественные  выставки  и балет, посещали  концерты, лекции  и
прочие  культурные   мероприятия,   которые   проводились   в  колледже  или
университетских городках. На моих глазах Карлос пристрастился к кино, причем
особенно ему  нравились классические русские фильмы,  а также фильмы Ингмара
Бергмана.
     Все  это началось после его первого визита  ко  мне,  когда  он  принес
показать  свои  картины,  писанные  маслом.  Они  были  очень  стилизованы и
колоритны.  Одна из них изображала  то ли реального старика, то  ли какой-то
призрак дикаря из  джунглей Амазонки, колотившего  в  свой  барабан.  Карлос
подсел ко мне на диван, показывая по очереди свои картины и рассказывая, под
кого они стилизованы - Дали, Доре, Эль Греко, Гойя и так далее. Картины были
дерзкими, выполненными в  каком-то первобытном дизайне  и,  на  мой  взгляд,
весьма интересными. Но сам Карлос, казалось, испытывал какое-то двойственное
чувство. Да,  картины  были хорошими, но слишком  над многим  еще предстояло
работать, многое  еще должно было  прийти  со временем и опытом. Я  обратила
внимание на его грустную улыбку  и отметила  про себя, что он  не слишком-то
уверен в своих способностях.
     Выйдя  в кухню, я взяла там бутылку вина "Матеус", которое Карлос любил
больше всего,  в  шутку называя  его своим самым драгоценным учителем. В тот
вечер он, даже ничего не предпринимая для  этого, произвел на  меня  сильное
впечатление.   Одно  его   присутствие  словно  бы  подтверждало  истинность
мистических  методик   Невилла   Годдарта.   Шесть  месяцев  я  практиковала
"контролируемое воображение" - то есть представляла себя в  обществе Карлоса
- и вот теперь это свершилось. То, что заставило  его  прийти, находилось за
гранью логических объяснений,  и вы бы  напрасно  потратили  время,  пытаясь
убедить меня в обратном.
     Я рассказала Карлосу о Невилле,  "контролируемом  воображении"  и новом
мистицизме,  который  порождает игру  ваших  чувств  -  вы видите,  слышите,
ощущаете и обоняете  все,  что  согласно вашему представлению уже имеете,  а
затем позволяете этому исчезнуть. За  три дня  до  этого  я слушала  рассказ
Невилла о "контролируемом воображении", во время которого он цитировал Песнь
Песен царя Соломона  -  о том, как некто, лежа на  постели, ищет в ночи душу
того, кого он любит.
     Невилл  уверял,  что  сновидения  обладают  необычайной  силой  и,  при
определенных    обстоятельствах,   спящие    могут   манипулировать   своими
сновидениями,  отбирая из всего многообразия своих мыслей именно те, которые
обладают наибольшим могуществом.  Идея Невилла  состояла  в том, что сначала
надо  достичь полного расслабления - например,  в постели, перед сном,  -  а
затем создать мысленный  сценарий,  согласно которому вы уже имеете все, что
когда-либо  хотели  иметь.  Действуя так,  как если бы  желаемое  уже  стало
реальностью,   вы   зачастую   успешно  воплощаете  его   в   жизнь.   Чтобы
запрограммировать  свои сновидения. Невилл  предлагал студентам следующее  -
балансируя на грани сна, постараться сконцентрироваться на одном объекте или
одной цели.  Постепенно  граница  между  сном  и  реальностью  размывается и
становится  условной.  На  основе всего  этого  я  с  религиозной  пылкостью
практиковала "контролируемое воображение" - и вот, внезапно, Карлос возник в
моей квартире со своими картинами.
     Хотя мой рассказ его не убедил, он заинтересовался той идеей, что сны и
реальность  одинаково  достоверны. Кроме  того, он  был  заинтригован  верой
Невилла в могущество снов и его попытками контролировать сновидения.
     Идея о единстве сновидения  и реальности была для  него далеко не нова.
Пьеса  "La  Vida es Sueno" ("Жизнь -это сон") входила в набор литературы для
обязательного чтения школьников  Кахамарки. Драматург Педро Кальдерой де  ла
Барка  полагал жизнь  тенью, точнее,  коварной  полутенью-полусветом,  через
которую прокладывает себе дорогу сон. Но сильнее всего Карлоса заинтересовал
сам  Невилл, который выглядел таким  таинственным. Никто точно не знал - кто
он и откуда? Что-то говорили об  острове Барбадос  и  о том, что  Невилл был
сыном  очень богатого плантатора,  однако ничего не было известно наверняка.
Никто  даже  не знал  правды о его индийском учителе Абдулле, который всегда
был где-то там, в джунглях. Единственное, в чем вы  могли быть уверены,  так
это  в  том, что Невилл - вот  он,  перед вами, и что  он вернется к  вам на
следующей неделе, чтобы затем снова исчезнуть...
     Такая  ситуация имела определенные  преимущества.  Отсутствие  прошлого
освобождает - и Карлос это прекрасно понял. В середине 50-х годов Невилл был
далеко не единственным мистиком в городе.  Все калифорнийское побережье было
взволновано нашествием целой толпы мистиков и экстрасенсов.
     Главным специалистом по паранормальному  был Дж. Б. Раин,  американский
ботаник,  который  с  конца 20-х годов занялся психическими  исследованиями.
Именно  Раин придумал такие  выражения,  как  "экстрасенсорная перцепция"  и
"пси"  (т. е.  "психические"  феномены)*.  В  своей  лаборатории  в  Дюкском
университете  Раин   изучал  различных  людей-"сенситивов",   которые  могли
угадывать  карты "вслепую".  Многие  из  казавшихся фантастически  успешными
данных  убеждали  сомневающихся.  В Лос-Анджелесе и Сан-Франциско  появились
группы  энтузиастов  этого  направления   науки.  Повсюду  возникали  кружки
любителей  научной  фантастики  и  новые секты. Такие  философы-мистики, как
Невилл, пользовались  завидной  популярностью.  В  середине  50-х годов даже
учащиеся  средних  школ  писали  сочинения о "новых"  пси-феноменах. Учебные
циклы   оказались  перегружены   спецкурсами  по  ЭСП,   Голливуд  мгновенно
откликнулся тем, что снял несколько  фильмов в  жанре  научной фантастики, в
том  числе  и  с  участием  летающих  тарелок.  (*  На  самом  деле   термин
"экстрасенсорная  перцепция" (сверхчувственное восприятие) употреблял  еще в
1870 г.  сэр  Ричард Бертон. Термин  "леи",  объединяющий ЭСП и  психокинез,
предложили в 1946 г. английские психологи Таулесс и Вейзнер.)
     Карлос  оказался  в  самой гуще всей этой вакханалии,  хотя и  старался
избегать подобного эрзац-оккультизма. Курандеро могли казаться магами лишь в
глазах неграмотных перуанских крестьян, а теперь вдруг студенты колледжей  -
дети из семей, относящихся к высшему слою  среднего класса, - проводят время
в яростных спорах по поводу  психических исследований. И вот даже я,  вполне
здравомыслящая  на  вид  девушка,  начала  приставать  к   нему  с  каким-то
барбадосским  мистиком, новоявленным Буддой.  Конечно,  это  происходило  не
только  в Калифорнии.  Домохозяйки и  их мужья-механики,  разглядывающие  из
своих окон красные  холмы Джорджии, зубные врачи в Техасе, фермеры в Айове и
тысячи,  тысячи  других -  все  они искали  чего-то...  чего-то  необычного!
Взгляды устремлялись  в черноту звездного неба - не появится ли там какой-то
сверкающий и совершающий  немыслимые маневры объект. Все были в той или иной
степени увлечены оккультизмом, и мы с Карлосом не стали исключением.
 
     7
 
     После своего первого визита, Карлос старался видеться со мной как можно
чаще. В отличие  от Лидетт, я интересовалась его прошлым, и он рассказал мне
историю о том, что на самом  деле он родился в Италии, 25 декабря 1931 года,
у шестнадцатилетней девушки, которой  пришлось из-за этого заканчивать школу
в Швейцарии. Его отец, профессор, познакомился с его матерью, Сусаной Навоа,
когда путешествовал по свету. Тетка по материнской линии приехала в Италию и
сразу после рождения Карлоса взяла его под свою опеку,  перевезя из Италии в
Бразилию, на семейную ферму, расположенную  неподалеку от Сан-Паулу. На этой
ферме  он вырос,  учился в местной школе, а затем  отправился  в Италию, где
поступил в художественную школу. После этого он в качестве иммигранта прибыл
в Нью-Йорк - открывать для себя  огромный американский континент. В Северной
Америке он якобы посещал художественные школы Монреаля и Нью-Йорка, но никак